Назначили день выборов. Воссоздали в виде отечественного фронта блок коммунистов и беспартийных и вступают в него коллективно. Прохоров три месяца вел переустройство «Правого дела» - и на первом же съезде был оттуда исключен. Музыка играет. Штандарт скачет. Лимонов каждому велит исключать себя из списка избирателей. (То же велит Новодворская.) Подрабинек зовет не ходить на выборы. Навальный – голосовать за любую партию кроме «Единой России», Чирикова – за ту, что по душе, Немцов – против всех. Такой графы нет, но можно испортить бюллетень. Все они, как, впрочем, и власть, обращаются к народу в целом, не уточняя чьи интересы отстаивают, каких классов и социальных слоев. И надо определяться каждому самостоятельно.

По Шехтману демонстративная революция «отважных, решительных и боевых» (даром что их немного) важней и выше массовых тайных протестов законопослушных избирателей. Аргументы у него эмоциональные. Оппозицию он делит на либеральную и радикальную, зовя либеральную буржуазной, а радикальную – антибуржуазной. Видимо, счел, что все ненавидят буржуев и конкретизировать, что принесет их ликвидация, нет нужды. Не любопытствует, почему антибуржуазные режимы вводят буржуазные передышки вроде нэпа или, как китайцы, буржуазные методы хозяйствования.

Положительную программу своих противников, либералов, Шехтман оглашает. А программу радикалов, к которым принадлежит, утаивает. Чего, однако, он хочет? Ну, ликвидируем буржуазию как класс. Это мы проходили. А дальше? Руководить сельским хозяйством, с которым крестьянство, стремящееся к его продуктивности, прежде управлялось само, большевики поручали секретарям райкомов, интересовавшимся другим, и добились, что Россия, прежде торговавшая хлебом, закупала его в США и Канаде. Планов новых радикалов он не огласил. Посулы коммунистов оказались блефом, и новые радикалы осторожничают.

(Читать целиком)

Ирина Павлова утверждает, что оппозиционная либеральная общественность в тупике. Утверждение неоспоримое. Странно лишь датировать его нынешним днем. Тех, кого Павлова в эту общественность включила, трудно было счесть противниками режима и до кризисных тупиков. Они лишь номинальное продолжение либеральной общественности, потерпевшей крах в 1993-м. Тогда, после боев с Верховным Советом, Ельцин, провел выборы первого парламента новой России, но не пожелал избирать ее первого президента. И до 1996-го пребывал в этой должности как бывший президент РСФСР.

Тем и кончились надежды преобразить страну. Началась Чечня. Либеральная общественность не стала демократической оппозицией Ельцину. Многие ушли из политики и печати. Вперед вышли новые фигуры, как бы тоже либеральные. Они-то, что Павлова зорко заметила, и называют ныне власть Путина слабой. А Медведева - либералом, внушая, что есть выбор меж членами тандема, словно выбрать можем мы, а не они без нас. И вспоминают славные ельцинские денечки, когда номенклатура обустраивалась в декорациях, прошедших евроремонт.

Конечно, Павлова права, досадуя, что настоящей оппозиции, независимой от власти, в России нет: не было до революции и в советское время, нет и сейчас. А прежде не было лишь легальной оппозиции, признанной властью. Но ее и не могло быть - ведь по крайней мере с XVIII века, в России не было и нет законной власти. Правят узурпаторы. Последний законный русский император Иван VI Антонович, правнук старшего царя Ивана V, в 1741 году был свергнут и заперт в тайную тюрьму незаконной дочерью младшего царя Петра Елизаветой, а в 1764-м убит при совсем уже незаконной царице Екатерине II.

Что взять с царей? А коммунисты незаконно правили нами 74 года. Они, правда, провели единственные в российской истории свободные выборы в Учредительное собрание, но, не получив там большинства, его разогнали и до Горбачева даже относительно свободных выборов не проводили. Узурпатором стал в 1993-м и Ельцин, в 1991-м триумфально избранный президентом РСФСР. Смешно говорить об избрании Путина, - он наперед получил этот пост и сам провел выборы. А потом поставил за себя Медведева. Никто из них, конечно, не мог допустить легальную оппозицию, которая первым бы делом указала на незаконность их власти.

Но Герцен, еще при Николае I открывший в Лондоне Вольную русскую типографию, издания которой с трудом, но порой доходили до России , был все же оппозицией. Прокламации, за недоказанное в суде сочинение которых посадили Чернышевского, распространяла оппозиция. То, что даже при Александре Николаевиче власть не признала законность оппозиции, характеризует власть, но не опровергает наличие оппозиции, которое отвергает Павлова.

(Читать дальше)

Страшно читать отчеты о происшедшем в Театре на Таганке и отклики на происшедшее. Страшно не за Юрия Петровича. Ему не привыкать. Страшен образ мыслей Сталина-Жданова-Суслова в головах у современных молодых людей. В шестидесятые возникло художественное явление – театр Любимова. Одни считают, что выдающееся, другие думают иначе. Можно спорить. Но одно бесспорно – театр Любимова невозможен без Юрия Петровича Любимова. Губенко это уже продемонстрировал.

Административно отделяя достоинства театра Любимова от возможных ошибок Юрия Петровича, опять хотят ограничить его влияние на труппу. Между тем режиссерский театр предполагает полноту влияния того, кем этот театр живет.

Дарование, талант, гений не совершенствуется в смирительной рубашке. Нам объявляли уже, чья музыка бренчит и ничего не выражает, и выпускали постановления ЦК, надеясь, что Дмитрий Шостакович будет писать как Иван Дзержинский. Неужто и это возвращается?

А это пагубно не только при идеологических, но при любых претензиях к таланту, за вычетом разве уголовного кодекса. Баланчин платил танцовщикам несопоставимо меньше, чем они получали бы в других театрах. Но замечательные таланты стремились хоть год, хоть два побыть у него. Актеры, шедшие к Любимову, видимо, хотели того же, но соблюдать его условия не хотят, жалуются в профсоюз. В другом деле оно бы и правильно. Но люди в профсоюзах, как и в ЦК, не личным художественным талантом сильны, там другим заняты. А искусство, пусть не столь практически полезное, как профсоюзная работа, требует человека целиком. Если к этому не готов, не стоит браться. Тут важней, чем даже быть кругом правым, - искусство рождается и от заблуждений, - не быть расчетливым.

Сталин закрыл театр Мейерхольда и убил его самого - понимал, что порознь они абсурдны. Это было, конечно, злодейство, но недоумения оно не вызывало. А Золотухин и его коллеги вызывают. В отличие от Сталина, они ценят свой театр как художественное сокровище, но, подобно ему, верят, что незаменимых нет. Трудно признавать, что Рафаэль сидит не в каждом. Большевизм не признает этого в принципе.

Евгению Ихлову смешны Грызлов с Зюгановым, затевающие в Думе слушания по «русскому вопросу». И впрямь они смешны. Да и что может быть хорошего из Думы? Колонка Ихлова дышит этим верным чувством. Но русский вопрос она не отменит.

Можно ли на деле преобразить Российскую Федерацию, остающуюся империей, хоть и меньшей, чем СССР, в русское национальное государство, за которое она себя выдает? История примеров не знает. Империи либо стоят на своем и растут, либо распадаются - кроме нашей все распались. Но власти РФ хотят удержать империю - в Чечне Ельцин показал это открыто - и по-прежнему взваливают эту задачу на русский народ. Ее выполнение им важней, чем его благоденствие и свобода. Положение русских в «своей» империи иное, чем у титульных народов в других империях, - тут и встает «русский вопрос». Национальный. Но национальный вопрос – всегда социальный, и русский вопрос особенно.

Положение русских в Российской и советской империях было национальной трагедией. Ихлов видит и алкогольную деградацию, и атомизацию семьи, и социально-экономическую разруху крестьянской Руси и прочее, но когда он предлагает, чтобы для спасения русских от всего этого парламентские партии России обратились к народу с призывом отвергнуть путинизм, он шутит слишком горько. Видимо, решил, что никого спасти уже нельзя. Оно верно, если сводить дело к Путину, большой вклад которого в народное бедствие бесспорен. Но не с Путина оно началось, и даже не с Ельцина, поставившего Путина. И счесть даже в шутку спасением замену Путина Зюгановым, Чубайсом или Лимоновым означает закрыть глаза на русский вопрос. А за ним не только прячется империя - он выдает и реальную трагедию народа.

Есть разница между порабощением жителей завоеванных земель страной, жители которой свободны, и страной, жители которой сами порабощены. Сколь ни различно было отношение англичан к их былой империи, они не дивились, что их не любят ни в Индии, ни в Африке, а большинство русских поныне недоумевает, откуда взялась русофобия, ставшая, кстати, не последней среди причин развала СССР. Разве русские в массе не были бесправны, разве они жили лучше других народов СССР? Конечно, не лучше, часто и хуже, но, как сказал мне однажды советский офицер-"афганец": «Мы подневольные колонизаторы». В том и трагедия русского народа, что, закрепостив, его вынудили подпирать империю и при сменах ее царей и генсеков оставляли бесправным, неспособным помешать власти ввергнуть страну в очередную катастрофу, наплыв которой мы ощутили в последние годы Брежнева, а от нее все, что потом, вплоть до Путина. Он не с неба упал, не сам захватил власть. Он «сын своего класса», номенклатуры. Если что, его заменят, оставив все как есть.

Беда не в том, что власть не запрещает, как советует Ихлов, иронически обнажая ее позицию, передавать по федеральным каналам абсурдные утверждения, будто «русский народ может быть лишь имперским», а без империи «особого смысла в его существовании уже как бы и нет», и не пресекает заодно передачи о конце света. Беда в том, что на этот вздор нет возможности отвечать, напоминать о реальности и публично обсуждать, как русскому народу жить, не будучи имперским. Ведь для этого надо изменить устройство страны, в которой лишь воображение тандема способно провидеть модернизацию техническую без социальной и политической. А время Петра Великого прошло. Потому и настало время русского национального государства, всамделишного, а не показного, прикрывающего империю.

Стимул к нему - не стимулы других народов, помянутые Ихловым: независимость, единство, самобытность и права. Нам отказывают в правах не колонизаторы, а своя, и при Николае, и при Сталине, и при Путине, независимая, единая, самобытная вертикальная власть. Стимул к русскому национальному государству - необходимость сбросить бремя служения опорой империи, отвергнуть приказную ненависть - то к Венгрии, то к Чехии, то к Афганистану, то к Чечне, то к Молдове, то к Грузии и всегда к Америке. В свободе думать о том, чтобы русских не убивали, чтобы они учились и женились, чтобы втрое росли расходы на родильные дома и школы, а не на оружие - благодаря Сахарову, Королеву и другим наша страна на немалый еще срок неуязвима.

Национальное государство не собирает всех составляющих один народ. Священной империи германской нации наследуют и Германия и Австрия - два национальных государства, да и в Швейцарии немцы живут. В Европе множество иностранцев, имеющих равные права. Проблемы в странах, желавших быть мультикультурными, не так от вражды к приезжим, как от того, что иные, хоть вовсе не все, приезжие не приемлют норм страны, куда перебрались, и порой не ограничиваются соблюдением своих бытовых обычаев, а доходят до отказа соблюдать законы принявшей их страны, что и ведет к конфликтам. Но это разрешимо и без всеобщей этнической однородности.

Нет смысла бранить Путина, если молчать о коренной причине его неудачи в налаживании российского хозяйства, да еще при исключительно благоприятном для нас подскоке цен на газ и нефть. А причина эта – империя, имперский порядок с имперским мышлением. Оттого и перевернуты понятия. Коррупция у нас не взяточничество, как всюду в мире, а государственная система кормления чиновников, потому и взяткополучатель неуязвим. Чтобы с ним совладать, государству надо самому судить себя, - а где такой суд? «Олигархи» у нас не просто крупные дельцы, как всюду в мире, но доверенные лица государства, ими руководящего. И во всем так: ценностные отношения подменены административными, имперскими. А известно, к чему это ведет. Брежнев и Сталин оружие делали, а страну разоряли. Грызлову с Зюгановым «русский вопрос» дорог как прикрытие и манок империи, а за нее держатся не они одни. Имперский хор разнообразен. В нем и «староимперец», бывший «соловей генштаба» Проханов, и многоголосые русские нацисты, и тоже многоголосые новые большевики, и Чубайс, проповедующий либеральную империю, и сам Ихлов с умозрительными доводами, будто русского национального государства вообще не может быть.

А «младонационалисты», как кличет их Ихлов, не на виду, им нет регулярного места в средствах информации, с ними не ведут равноправных дискуссий. Но они-то ищут порядка не имперского, хотят, чтобы власть была не вертикалью, а скорее пирамидой с широким горизонтальным самоуправлением и чем выше, тем меньше принимала конкретных роковых решений, зато блюла законы и право. Чтобы образ жизни не навязывали свыше, а определяли сами люди внизу. В этом состоит главный для всей России русский вопрос: выходить русским из империи или дальше тащить ее на плечах? Речь не о восстановлении княжества Ивана III, а об избавлении Руси от изнуряющей ее борьбы против жителей колонизированных земель, стремящихся к самостоятельности, победить в которой нет средств кроме геноцида.

Альтернатива русскому национальному государству – иронизируя и веселясь, ждать неизбежной и кровавой гибели империи.

Почти два года назад Лимонов призвал недовольных не распыляться, а сосредоточиться на борьбе за наглядную свободу, зорко выбрав свободу собраний, необходимую и большевикам-ленинцам, и национал-большевикам, и псевдолибералам, и поклонникам русской империи, и сторонникам русского национального государства, и сепаратистам, и либералам, и демократам. Удачная идея не потерялась. В борьбе за свободу собраний можно быть заодно, решительно расходясь в характере, целях и содержании самих своих собраний. Хоть и не сразу, Лимонова поддержала Алексеева.

Но правозащитники все же больше святые, чем политики, и когда власть усекла опасность и предложила договариваться о месте и порядке митингов по 31-м числам, Алексеева и ее друзья не разобрались, что с властью обговаривать можно и даже полезно (к примеру, как сделать, чтобы собрание и уличное движение не слишком мешали друг другу), а что ни в коем случае нельзя, поскольку это значило бы признать претензии нынешней власти на фактический пересмотр Конституцию.

Это сперва раскололо Триумфальную, а 31 марта увело шедших за Алексеевой на Пушкинскую. Но Лимонов в тот день держался молодцом. Опять пошел на Триумфальную, сознавая, что опять арестуют. Еще раз подтвердилось, что кроме как дубиной по головам, кроме грубой силы, и, понятно, нефтегазовых денег, для обмена мнениями у Путина ничего нет.

И вдруг оказалось, что, открыто ратуя за свободу собраний, Лимонов огорчен тем, что информация о жестком запрете на них выходит за государственные границы. Пока мир созерцал в новостях известиях лишь отдельные кадры милицейских бесчинств, он, может быть, и печалился, да публично не сетовал. Но стоило Каспарову показать в Америке прямую трансляцию из Питера, как Лимонов объявил, что это «расчетливая промышленная эксплуатация... героизма нацболов у Гостинки... в личных политических целях».

Он предостерег Каспарова и других: «Мы значительная политическая сила, с нами ссориться не надо». Указал, что, выступая вместе, надо и в остальном быть заодно. Логика известная, ленинская. Так требовали послушания от левых эсеров, пошедших с большевиками в 1917-м. Так ладили тоталитарное единство - не по одному пункту, а по всем.

Сперва, проспавшись, Лимонов спохватился. А может, кто объяснил, какое он оставил впечатление. И дважды в выступлениях на «Эхе Москвы» он заверял, что тут всего лишь внутренние разногласия с Каспаровым и Немцовым: он просто не хочет, чтобы его с ними путали, хоть такое и не грозит. И напирал на то, что он человек не прозападный, что он русский политик. Выходило, что Каспаров и Немцов не русские политики. Но русские не обязаны быть единомышленниками. И Стратегия-31 сперва на это не претендовала. Только советская пропаганда выдавала Победоносцева, Столыпина, Милюкова и Керенского за чуть ли не членов одной партии.

Лимонов мыслит по той же методе и объясняет, что солидарность по одному пункту при своевольничании по другим не вызывает уважения. Сергей Аксенов с присущим ему прямодушием приветствует приход любых правозащитников и журналистов, но без вождей. То есть без собственных политических идей! Такое же решение приняла и межрегиональная встреча Стратегии-31.

(Кто выйдет 31 мая?)

"Зазеркалье: андижанская резня". Так называется документальный фильм Моники Уитлок, бывшей в 2005 году корреспондентом Би-Би-Си в Узбекистане. Он знакомит с фактами почти так же бесхитростно, как себя ведут в кадре жители Андижана. Но при этом картина проясняет политические проблемы постсоветского пространства, в том числе и России. Всплывает то, что у нас часто является предметом недомолвок и кривотолков. События проясняются тем, что извлечены на поверхность, натурально показаны.

В начале 2005 года в Андижане затеяли процесс над двадцатью тремя бизнесменами, начавшими свои дела после роспуска СССР и узаконения частного предпринимательства. Власть, хоть м не сразу, решила извлекать из чужой частной деятельности пользу для себя, а не только налоги для государства. Наткнувшись на отказы, она и затеяла процесс, а поскольку эти маленькие Ходорковские никаких преступлений тоже не совершили, их объявили запрещенной исламской сектой и судили в качестве таковой.

На Западе к тому времени ислам уже не жаловали, и разбираться, где потакают исламским фашистам, а где нарушают права честных людей, исповедующих ислам, европейским и американским властям не казалось важным. Но жители Андижана поняли, что от судьбы подсудимых зависит их собственная. И тысячи вышли на безмолвную демонстрацию, которая продолжалась больше трех месяцев. В фильме показано как эти тысячи стоят на улицах города, не занимая проезжую часть. Просто стоят.

С чего узбеки поверили, что они обрели право на свое хозяйство, и почему такое множество людей решилось протестовать, когда над этим правом надругались? У нас-то протесты не обретали подобного масштаба. А потому, что роспуск СССР отозвался в тамошних умах прямей, чем в России. Наше имперское сознание при нас, тем паче что отделились лишь "союзные" республики, а "автономные" - иные побольше "союзных" - никуда не делись. А узбеки сочли себя независимыми от Москвы, от русских. Оттого и осмелели. Уже не боялись, что выйдет как перед распадом СССР в Казахстане, Литве или Грузии. Не допускали, что независимая узбекская власть станет стрелять в узбеков.

(А она стала)

Вердикт присяжных, признавших Тихонова и Хасис виновными в убийстве Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой, спущен, как занавес трагедии. Олег Орлов, председатель Совета правозащитного центра «Мемориал», подчеркнул: «Наш многолетний опыт позволяет отличить заказное, сфабрикованное спецслужбами, силовыми структурами дело от дела, которое те же самые службы и структуры со всеми их "родимыми пятнами" расследуют добросовестно». Допущение, что службы, органы, прокуроры и суды, привычные заказывать и фабриковать дела, якобы в состоянии расследовать другие дела добросовестно, как раз и толкнуло новую Россию сберечь старые КГБ и МВД, лишь сменив там начальство да убрав одиозные фигуры. Результатом этого допущения стало нынешнее состояние страны. Едва ли с заявлением Орлова согласен весь «Мемориал». И занавес надо бы поднять.

Обвиненных задержали через девять месяцев после убийства. Уже предъявление их суду с мешками на головах настораживало. Но Тихонов признался в убийстве еще до того, как установили соответствие конфискованного у него при аресте браунинга пуле, обнаруженной в теле Маркелова. А его больше года продержали в заключении, не назначая суда.

Никита Тихонов – лицо не безвестное. Вместе с главным свидетелем обвинения Ильей Горячевым они в 2003 году создали в самиздате, а в 2004-м официально зарегистрировали журнал «Русский образ». Программу не прятали. Она, к примеру, разрешая нерусским жить по своим обычаям на компактно заселенной ими территории, запрещает давать им равные права на остальной. Уже не читая прочего, - а любопытного там много, - видишь, что программа и журнал работы русских нацистов. Понятно, авторов подобных текстов не примешь за хороших людей. Однако дело правосудия не наказывать дурных людей - это забота посмертная, - а наказывать за дурные поступки, в том числе самый дурной - убийство.

В программе Тихонова и Горячева, как и у других нацистских групп, внятно выражены их идеи и стимул к ним. Все они ратуют за спасение России. Можно официально возразить: Россию нет нужды спасать, дела ее превосходны, люди благоденствуют. Но выговорить такое не повернется язык. Стоит вспомнить, что и Маркелов вел свою героическую работу ради спасения России, и Бабурова пошла в «Новую газету», а не в газету «Завтра», чтобы внести в это спасение вклад. То есть нужду спасать наше отечество ощущают люди противоположные, но при всех различиях сознающие, что в нынешнем виде оно обречено, что старые лозунги «Народ и партия едины» и «Путин – наш рулевой» мертвы. И беда не только в пропасти меж властью и народом. Мало сменить Путина на Медведева или даже на Касьянова, чтобы все встало на свои места. Пропасть разделяет людей.

Это прежде всего социальная пропасть. В советские годы не только сгоняли все народы в единый советский, но числили этот народ неделимым на классы и социальные группы, никому не давая выразить свои особенные заботы помимо всеобщих. Массовое сознание деформировалось не просто пропагандой, но и тем, что она барабанила при зажиме и пресечении всякой общественной жизни. А эта деформация вела к большинству нынешних бед и к удержанию власти номенклатурой. Но национальное сознание, как более наглядное, вышло вперед. Коммунистическая империя осела, и дали себя знать национальные интересы. Перед роспуском СССР Ельцину пришлось сказать автономиям: «Берите столько суверенитета, сколько проглотите», - хоть, чтобы на деле такого не допустить, он слал потом в Чечню танки и самолеты.

Нациста Тихонова у нас именуют националистом, уверяя, что это одно и то же. Что ж, работу по спасению людей своего народа не обязательно звать национализмом, тем паче что спасаешь не только по этническим данным, но нацизму, то есть подавлению и уничтожению других народов, спасение своего явно противостоит. В том и пропасть меж людьми вроде Маркелова и людьми вроде Тихонова, что то, что для одних спасение своего народа, для других его гибель. Сверх того, Маркелов, обнаружив причастность Тихонова к убийству антифашиста Рюхина, требовал привлечь его к ответственности перед обществом, тогда как Тихонов и его единомышленники, согласно своим программам, готовы действовать против инакомыслящего Маркелова помимо общества. Вопрос лишь в том, как было дело в данном случае. Тихонов стрелял или кто-то другой?

(Достоверных доказательств нет.)

В конце лета будет двадцать лет попытке осадить перестройку советского режима, в конце года - двадцать лет роспуска ССCР, сведения его к одной Российской федеративной республике, уже не именуемой социалистической. У нас, мол, теперь капитализм, рынок и демократия. Не та экономика, что была, не та политика. Но и двадцать лет спустя – это вранье. Объявили одни перемены, а произошли совсем другие.

Объясняют это тем, что капитализм и либерализм чужды России по природе. Потому и западные порядки ей навязать не удалось. Дескать, Россия – это вам не Запад. Звавшие себя либералами пошумели, но большей частью пошли прямо во власть, а частично с ней сотрудничают, изображая оппозицию. Россия, мол, живет по особой Русской Системе, где что-то значит только власть как таковая.

На деле еще Киевская Русь отличалась от западноевропейских княжеств немногим больше, чем они друг от друга. Хоть она и возникла поздней государства франков, но поддерживала отношения с Восточной Римской империей – Византией - и тоже переняла там христианство и многое другое. Повлияло на русскую жизнь и монгольское иго, длившееся четверть тысячелетия, но арабы еще дольше владели Испанией, европеизм и капитализм которой никто не отрицает.

Да и западные буржуазные революции и тамошние либеральные общества - не явления природы. Жестоких самодуров на тронах и там было хоть отбавляй. Против них там боролись, но и у нас тоже. Просто на Западе феодальная реакция в борьбе отступила, а у нас взяла верх.

Но прояснить, почему так случилось, мешает гордыня. Проще рассуждать об особой Русской Системе, чем объяснить успех феодальной реакции. Вера в то, что власть всемогуща и, если беспощадна, пересилит законы природы и общества, у нас господствует. Ленин, враг царизма, не видел лучшего способа пресечь его зло, чем взять еще больше власти. Его манил не социальный компромисс, как в XIII веке графа де Монфора, создателя английского парламента, и не массовое сопротивление, как в ХХ веке Ганди в никак не западной Индии.

Но миф о всесилии власти, и малой долей которой ни с кем не следует делиться, создал не Рюрик и не Ярослав Мудрый. Он возник с обращением русского национального государства в империю, строившуюся иначе, чем западные. При Иване III с 1480 года Москва уже не зависела от монголов, а при его сыне Василии объединила все русские земли. Русь Ивана III тоже не очень отличалась от Запада, где не все государства еще были национальными. Колумб отплыл в Индию и открыл Америку через десять с лишним лет после стояния на Угре.

Но внук Ивана III, Иван Грозный, первым принявший царский титул, взял в 1552 году Казань, в 1556-м Астрахань, а в начале 1580-х Ермак покорил Сибирь. Через сто лет после обретения независимости русское национальное государство несказанно выросло, и тут стали складываться особенности, ощутимо его потом изменившие. Вводились заповедные лета, в которые даже в Юрьев день запрещали крестьянский переход от одного барина к другому. А потом и этот день отменили, и феодальная зависимость, слабевшая в Европе, обратилась у нас в крепостное право.

И колониальные захваты, с конца XV века тоже проводившиеся не одной Россией, у нас понимались не как распространение своей власти на чужие земли, а как их включение в состав своей, отчего национальное государство становилось все менее национальным, не столько следуя своей природе, сколько ей переча.

Не то чтобы испанцы или англичане не создавали империй или были милосердней - отличие России в том, что в ее империи не было метрополии. А ее колонии не считались колониями. Всю империю целиком выдавали за национальное русское государство. А в нем была закрепощена половина титульного народа, что и создало впрямь особую ситуацию, поныне любезную власти. Любезную тем, что она расколола русский народ.

Меньшинство, хоть не такое малое, имело от империи личные выгоды. Но закрепощенному (а в советские годы – лишенному паспортов) большинству было не лучше, чем покоренным, да оно еще должно было первым за эту империю умирать. Русская империя обратила в рабов русский народ. В Европе так не было. Вот и спутались у нас понятия.

После августа 1991-го и роспуска СССР нашу ужавшуюся империю опять выдают за национальное государство. Уже хотят уничтожить этнические автономии. Но без тоталитаризма тут не обойтись - не только потому, что восстанут «инородцы», но и потому, что уйдет обоснование неравноправия меж русскими, уже нередко размышляющими, кто их покорил. До 1917-го кажется, что помещики, говорившие по-французски, а ныне – москвичи и питерцы.

Александр II, освободив крестьян и создав отличную судебную систему, дал возможность развития, но не уберег страну от революций и крушения. Увы, и при нем монархия не стала конституционной, не возникли представительные органы, пусть сперва неравноправные, но позволяющие публично и мирно разрешать нараставшие противоречия, не вынуждая людей идти с иконами к царю на Дворцовую. Империя неспособна предложить ненасильственные методы разрешения социальных противоречий. Вот многим и кажется, что Россия обречена. А обречена империя. Если русское национальное государство из нее выйдет, оно спасется.

Это спасение не просто в свободных выборах. Им нынче мешают не одни «подсчеты». Власть над информацией не дает различить тех, кого стоит выбирать. А выбирать могут только свободные выбирать. В империи это невозможно. Наивны мечты уговорами осадить царскую волю. Псевдолиберал Чубайс сулит «либеральную империю» - но это оксюморон, сочетание несочетаемого, миф, не более достоверный, чем коммунизм. А настоящему либералу близок антиимперский демократический национализм покоренных народов, но ему близок и антиимперский национализм титульных крепостных, которых империя гонит покорять другие народы. То есть русский демократический антиимперский национализм.

У нас нет свободных дискуссий, и слова теряют свои значения. Понятия «левый» и «правый» в ходу с точностью до наоборот, поперек их историческому смыслу. Имперскую претензию править другими у нас считают национализмом. Извращено и понятие «либерализм». А смысл его не в том, чтобы уберечь тоталитарную власть от разлада со здравым смыслом, чего, возможно, хотел, служа Путину премьером, Касьянов, а в том, чтобы служить не царю, а отечеству.

Первое дело российского либерализма - избавить русских от обязанности силой держать покоренные народы. Проблема даже не столько в том, что это 20% населения, сколько в том, что большая их часть живет в областях векового расселения и вертикаль на них там давит, а они вправе сами решать, как им жить. Неплохо бы, если в союзе с Россией, но с правом выйти, если мы его нарушим. Увы, наша имперская власть не может свои обязательства не нарушать.

В национальном русском государстве отпадет нужда в обильном применении силы, не будет оправдания несметным внутренним войскам и гигантским силовым органам. Там русская власть не сможет быть независимой от русских и бездумно убивать. А империи без силовиков не выжить. Оттого освободиться от нее России еще важней, чем Чечне. Ведь в условиях свободы она выиграет быстрей. Как выиграла Германия без гитлеровских завоеваний.

Господин Полторацкий обращается к оппоненту: «Будьте честны!» Нет чтобы сказать «Вы ошибаетесь!» и привести доводы. Людям свойственно ошибаться, я не исключение, могли поспорить. Но обращение к оппоненту как к мошеннику, знающему, но извращающему правду, выдает советский стиль, стиль иррациональной веры, требующей, чтобы все ее разделяли. Неверующих учат уважать чувства верующих. Это правильно, хоть не всегда, к сожалению, соблюдается. Но большевистская вера не учит уважать чувства неверующих.

Господин Полторацкий верует в социализм и, возможно, в коммунизм. Вера как вера. Хоть и обходя почти столетний опыт нашего отечества в ее кровавом насаждении, Полторацкий, в отличие от других нынешних большевиков, трактует свою веру гуманно. Он хочет «ослабления государства, развития коммун и самоуправления, создания предприятий, которые будут находиться в коллективной собственности работников, децентрализации власти, высоких социальных гарантий – бесплатного образования, медицины, жилья и так далее». Признаться, мои пожелания к обществу почти во всем совпадают с перечисленными. Не пойму только, с чего Полторацкий взял, что это социализм.

Смущает меня не то, что многое осуществлено при капитализме, вполне сообразующемся с кооперацией, с коллективной собственностью работников, с децентрализацией и местным самоуправлением, с ограничением власти государства, наперед, к тому же, там разделенной на законодательную, исполнительную и судебную, и с социальными гарантиями, пособиями по безработице, пенсиями, бесплатной государственной медициной, оплатой жилья неимущим, и частью бесплатным, частью кредитуемым образованием. Не всюду эти наши с Полторацким добрые пожелания сбываются в одинаковой мере, но тамошнее общество тратит на них больше, чем наше, не только сегодня, но и в социалистические годы.

Но вера Полторацкого в социализм не убедительней веры в царствие небесное прежде всего потому, что чисто теоретическая и, хоть ее разделяли достойные люди – от Томаса Мора до Карла Маркса и особенно после него, - доказательств, что социализм возможен не только в виде ГУЛАГа, но и отвечающий нашему с Полторацким вкусу, нет. Я знал стариков, в юности столь же дерзко, как Полторацкий, суливших России и трудящимся всего мира всяческое добро. Сам Ленин сказал: «Когда будет социализм, не будет государства». После Октября отменяли плату за жилье и за проезд в трамвае. Но это быстро переменилось. Зато вырос ГУЛАГ. Брежнев назвал наш строй «реальный социализм», и за словом социализм другой реальности в России впрямь нет.

(Читать полностью)

Смысл советской жизни - классовая борьба. Чем она успешней, тем беспощадней. Большевики – люди особого склада. Не могут поступиться принципами. Суть большевизма – бескомпромиссность. Кто не с нами, тот против нас. Кто против нас, тех ликвидируем. Чтобы никаких помещиков и капиталистов! И кулаков тоже. Их ликвидировали как класс. Терпеть недобитых интеллигентов заставляла нужда, но вольничать им не давали. И звали не классом, а прослойкой. Между тем, пока ликвидировали старые классы, сложился новый - номенклатура. Советские люди его опознали еще до Джиласа и Восленского. Пропаганда стала твердить: «Народ и партия едины».

19 августа 1991 года единство треснуло. Новый класс ввел в Москву танки, но против них вышли толпы. А «за» - за броню танков - никто. Классовую идеологию отвергли, и партию «Единая Россия» ладили потом без нее. Потом она оформилась как правящая, и ныне гражданское сопротивление, говорят, возможно тоже лишь как единое, при «минимально организованной гражданской оппозиции, хотя бы в форме коалиции национальных лидеров». Большевистское сознание бранит «стихийность» и ставит на организованность.

Похоже, кругом одни большевики. Разные и враждующие. Многие из власти. Из былой с Зюгановым. Из недавней с Чубайсом. Из нынешней с Путиным. Но есть и еще оппозиционные, вплоть до национал-большевиков. А за ними и Квачков, и Демушкин, и прочие, тоже большевики. Все с монопольной истиной. У всех разной, но бескомпромиссной.

(Читать полностью)

Напрасно госпожа Калужская беспокоится. Никакие комья грязи за подачу в суд на Горбачева во Владимира Буковского не полетят. К Горбачеву с благодарностью и уважением в России относятся немногие и, по преимуществу, не имеющие трибуны, даже интернетной.

Грязь могла бы лететь в Буковского скорей за поддержку блестящей идеи Лимонова: регулярно проводить практическое испытание Конституции. 31-я статья для этого удобнее всех: она говорит о праве на собрания, вот и собираемся публично семь раз в году. И все видят, что пользоваться правом на собрания не дают. Буковский, насколько известно, отнюдь не став национал-большевиком, поддержал этот конкретный шаг, вызвав недовольство не только власти, но и коллег-правозащитников. Но тут он прав кругом, и грязь не страшна.

Невозможно отрицать и правоту его конкретных обвинений Горбачева. Даже если тот не давал распоряжений бить саперными лопатками в Тбилиси или стрелять в Баку (где войска отвечали на силовые действия) и в Вильнюсе, даже если он узнал про такие распоряжения с опозданием, как президент, верховный главнокомандующий и генсек ЦК КПСС, он несет ответственность за них и за их последствия, за гибель десятков людей. Это неоспоримо, и, значит, можно обращаться в суд.

(Читать дальше)

Известные и даже знаменитые сограждане призвали признать Ходорковского и Лебедева узниками совести. Они говорят: «Человек, осужденный исключительно за высказывание своих убеждений, является узником совести». Видимо, надеются, этим помочь освобождению. Дай-то бог! Но будет досадно, если движимый лучшими побуждениями призыв отвлечет от сути дела и угрозы, которую приговор несет России.

Термин «узник совести» вошел у нас в обиход, когда, сняв Хрущева, реальный социализм упорядочил жесткие нормы и запреты, сделав жизнь еще более невыносимой. А тех, кто открыто выражал убеждения, осуждающие режим, жестоко карал. И Буковский, и Ковалев, и Марченко были узниками совести.

Теперь нормы иные, многие запреты отпали, говорят, что в России уже не социализм, а капитализм, и можно быть капиталистом. Ходорковский и Лебедев не только против этого не возражали и враждебных режиму убеждений не выражали, но, напротив, поверили и стали капиталистами. Да не учли негласную оговорку – на каждый шаг спрашиваться у власти, и вели самостоятельный бизнес. Но негласное у нас важней написанного даже в Конституции. Вот их и преследуют за то, что приняли объявленные перемены за чистую монету, не захотели быть декорацией. А власти надобна она. И они – не узники совести, а узники беззакония и бессовестной власти.

Различие в том, что расправы с впрямь выступавшими против власти, как Марченко, Буковский или Ковалев, при всей их беззаконности, не давали повода не выступавшим бояться за себя. А дело Ходорковского и Лебедева дает. Они были лояльны власти, и хоть давали деньги оппозиции, но легальной, сидевшей в Думе. Дозволенную оппозицию еще не уравняли с запретным диссидентством. И, в отличие от диссидентов, знавших на что идут, они не ждали, что угодят в застенок, если не поспеют за любым внезапным, не оформленным как закон, почином власти. Значит, такое ныне грозит каждому в России, не говоря о зарубежных инвесторах. Став лучше в одном, положение в другом стало сильно хуже.

От этого не стоит отвлекаться. Даже чтобы провозгласить Ходорковского единственно достойным кандидатом в президенты и погадать, даст ли он согласие. Сперва бы усвоить, что приговор ему и Лебедеву висит в России над любым что-то делающим без прямых указаний властной вертикали. Впрочем, и от них она при нужде легко отречется.

Пожалуй, самое приметное в минувшем двадцатилетии - уход от разговоров по существу. Отреклись от идеологии, отошли от социализма, распустили СССР, а чего вдруг - молчат. Не признают, что всплыло. Чем подвела идеология. Где оплошал социализм. Отчего из Союза выскакивали не диссиденты, а компартии республик. История ничему не учит. Сталин ее перевирал, а нынче и знать не хотят. Живут в синхронном срезе.

Горбачев сулил ввести Россию в европейский дом. А она в европейском доме родилась, ее бы туда не вводить, а туда отпустить. Помня, как оттуда увели. 250 лет монгольское иго. Потом еще 250 лет крепостное право. Потом почти 75 лет большевики. Но Россия была в те поры Европой, родила Рублева, Мусоргского, Мандельштама. Одних замазали, других съела жизнь, третьих убили. Но русское искусство и литература стали всемирными. А так дело дрянь.

Страна вся в катастрофах. Надеются на революции, свыше или реальные. Не оглядываются на исторические процессы. Огрызаются: «Об Иосифе Сталине и Иване Грозном, господа-товарищи, можно будет доспорить как-нибудь потом...» Или: «Сегодняшнее паскудство и выявление его глубинных корней, сегодняшние деяния вполне конкретных и нагло действующих персонажей вновь и вновь подменяют говорильней про виновный ленинизм, Сталина, ГУЛАГ, КГБ и тоталитаризм». Из состава глубинных корней перечисленное исключили.

Зато внушают: «Ясно, что в основе сегодняшнего воровства и коррупции лежат возникшие в России капиталистические отношения». В этом не сомневаются. Хоть капиталистами дирижирует власть, а перечащие ей за решеткой или за границей, паскудство «путинизма» видят в капитализме! И обобщают: «Эта неотложная экзистенциальная проблема может быть решена только совместными согласованными действиями всей ответственной оппозиции». Надо, дескать, коммунистам и либералам сплотиться против этого ужасного Путина. А такие исторические опыты уже бывали.

(Читать дальше)

В приговоре Ходорковскому и Лебедеву сказано: сделка, в результате которой продавцом получена миллиардная прибыль, является «безвозмездным изъятием» – хищением. А в 34-й статье Конституции говорится: «Каждый имеет право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности». В СССР прибыль извлекали из теневой экономики. Новая 34-я статья дала право получать ее легально, и этим - на бумаге и экране монитора - изменила общественный строй. А приговор проговорился: «обозначено в меню, а в натуре нету!» - не воображайте, что ленинское «Грабь награбленное!» ушло из обихода, что власть, если захочет, не отнимет у вас прибыль и все, что есть. Словом, не вздумайте, что строй изменился по существу.

Прежде проводили выборы из одного, представительные институты театрализовали, дискриминацию звали равенством. Но хозяйство вели откровенней. Социализм был вертикальной общегосударственной сверхмонополией, правившей всем хозяйством и жизнью каждого. После 1917 года ее насаждали как небывалую. Но скоро стали являться похожие, хоть с иными идеологиями и формами. До договора Германии и СССР о дружбе равнять противоположно ряженные режимы считали даже кощунством. Возникшие после Второй мировой тоже завели своеобразные идеологии и формы, окрашенные то религиозно, то национально, то социально. Тоталитарные государства придавили людей. В обществах, не имевших опоры для аналогичного передовой Европе развития, эти режимы любой ценой сбивали воедино волевой порыв «догнать и перегнать». Тоталитарный единизм не зря начался в России, Италии, Германии, исторически принадлежавших к Европе, но замешкавшихся в социальном развитии.

(Читать целиком)

Не без дальнего умысла уравнял президент лето и зиму. Не просто чтобы не томить коров опозданиями доярок - и о людях тоже позаботился. Ведь общение с Европой при современных-то средствах очень уж нынче тесное - а влияния оттуда у нас не в чести. Но не запрещать же общение с иностранцами. Тут лучше без шума. Кабы, пока у нас день, на гнилом Западе шла ночь, контакты бы и ужались. Но так выходит лишь с Америкой. А по закону природы, то бишь астрономическому времени, когда в Москве восемь часов вечера, в Париже – семь, в Лондоне – шесть. Разрыв невелик.

Советская власть его увеличила, введя декретное время. Тогда говорили не «модернизация», а «индустриализация», был лозунг «Время, вперед!» - и перевели вперед стрелки. Ныне, вопреки природе, в Москве восемь часов, в Париже шесть, в Лондоне пять. Этой весной летнее время нам еще введут - и таким оно останется, зимнего уже не будет. А в Англии с проклятым Березовским, да и во Франции, на указ нашего президента не оглянутся. Осенью они отведут часы назад, а мы - нет, и разрыв на зиму с Лондоном будет в четыре часа вместо двух природных. А с Парижем три вместо одного.

Хотите позвонить знакомому в Лондон? До работы трудно: в Питере восемь, а там будет еще четыре утра, разбудите. А после работы, чтобы и он домой уже пришел, надо звонить в полночь - тогда там восемь. Значит, самому не спать. Опять же и конторам, нашим и тамошним, между собой сговариваться будет трудней. По-природному было бы два часа разницы, не беда, а по-президентски будет четыре. Часто звонить не станешь. Личные контакты ослабеют. Чего, видимо, и хотят.

(Читать целиком)

Слово «террор» в переводе с латыни означает «страх», «ужас». Производное от него «терроризм» надо бы понимать как средство наводить страх. Массовое убийство не всегда наводит страх на всех. Ни ликвидация шести миллионов евреев, ни депортация сотен тысяч кавказцев, ни уничтожение двух миллионов африканцев в Дарфуре ни у кого кроме обреченных страха не вызывали. Царило равнодушие. А терроризм страшит всех, и, безусловно осуждая всякий терроризм, пора выяснить, зачем сеют страх, кто это делает. Терроризм - только средство, всегда преступное, никогда не имеющее оправдания, но только средство. Нет такого политического движения – «терроризм».

После Домодедова разъясняют, что это война, иные даже выговаривают: гражданская война. Но на войне, тем более гражданской, не вызывают сыщиков, чтобы установили, с кем война идет. Террорист сам-то прячется или сам погибает, но в любом случае дает знать, от чьего лица убивает, чтобы знали, кто не пощадит. Но в Домодедове, как и в домах Москвы и Волгодонска, было иначе: террористы промолчали, внушая безымянный страх перед любой тенью. А гражданские войны откровенны: это белые, это красные.

Гражданскую войну 1918-1920 забыли, а нынешний терроризм оттуда. Говорят, войну против свершивших мирную революцию большевиков затеяли тогдашние Абрамовичи да Березовские. А тогда их не было, не давал царь Абрамовичу и Березовскому концерны в управление, а Рябушинские да Путиловы сами сколотили богатства. Но в Гражданской войне виноваты не они. Конечно, большевики, почти мирно взяв власть в Петрограде, дали дивные обещания, каких от царей было не дождаться: Декрет о земле и Декларацию прав народов России. И, главное, провели выборы в Учредительное собрание, которые Временное правительство затянуло. Но за них проголосовала лишь четверть избирателей, и они разогнали собрание. После революции законная власть так в России и не возникла. Потому и началась Гражданская война.

Ее несчастье в том, что депутаты собрания, в основном люди штатские, воевать с вооруженными большевиками не могли. Сопротивление оказали Денинин, Юденич, Колчак, тоже не считавшиеся с Учредительным собранием. Гражданская война шла между диктатурой с демократическим знаменем и царским порядком. Большевики и царистское охвостье съели русскую демократию сообща.

Но наряду с войной начался террор. В Ленина и других стреляли не царские офицеры, а эсеры, люди из крестьянской партии, применявшей террор еще против царской власти. За них голосовало большинство. Большевики, уже введшие в деревне продразверстку, объявили их террор белым и начали красный террор. Но обманувшие надежды большевики побоялись, что крестьяне повернут против них, и пошли на компромисс - новую экономическую политику, и террор стих.

А к 1929 году, когда от нэпа отказались (Ленин еще в 1922-м говорил: «Мы год отступали. Достаточно»), уже сложился карательный аппарат, готовый преобразить крестьянство в класс сельскохозяйственных рабочих. Советское государство, уже с 1927 года практикуя массовые репрессии на хлебозаготовках, стало террористическим. Высылка миллионов не сдававшихся крестьян запугала десятки миллионов оставленных работать. Взаимность террора прошла. Террор стал односторонним.

Но террористическое государство, устрашавшее весь мир и постоянными репрессиями державшее в страхе свое население, стреножило насилием и себя, запуталось и в 1991 году распалось. Обособившись, Россия могла стать иной. Однако ее хозяева, вышедшие из коммунистического аппарата, хоть и обновили детали былого порядка, тоже вынуждали всех жить так, как хотели они, не давая людям решать самим.

Сопротивление принуждению начиналось под знаменем национальной самостоятельности. Чечне отказали в реальной автономии, и на самопровозглашенную республику, армии не имевшую, обрушились войска мощной военной державы. Чтобы устрашить чеченцев, бомбили Грозный. Наша армия стала террористической. Чеченцы тоже отвечали террором. Басаев и Буданов снова сделали террор взаимным.

Принуждение росло и за пределами Чечни и Кавказа в целом. С переходом к назначению губернаторов возглавляемые ими области, края и автономии фактически перестали быть субъектами федерации и Россию, как прежде СССР, на деле снова сделали унитарным государством, воюющим против своего населения. Но террористическая машина уже не рискует, да еще и не в силах, как советская, разом давить всех, и ей дают сдачи. Ответы на репрессии считаются терроризмом. А сами репрессии – нет. И борьба с терроризмом сводится к стремлению пресечь ответы, снова сделать терроризм односторонне государственным.

Наша власть верит, что с инициативным терроризмом можно совладать, не думая о политике, лишь совершенствуя организацию работы силовых органов да технику. Они нашли в США и Израиле положительные примеры борьбы с терроризмом. Но у них и у нас террор совсем разный. У них внешние войны, в которых их противник применяет террор. Чтобы воевать против США, другого средства нынче и нет. А семь арабских стран, напавшие на новорожденный Израиль, обычным путем с ним не совладали, и начался террор. США и Израиль ведут войны, где террор применяют против них, а у нас гражданская война, в которой террор ведут обе стороны.

Не будем здесь выяснять, могут ли прийти к миру со своими противниками Израиль и США, и входить в неоднозначные проблемы, Домодедова не касающиеся. Но нам покончить с гражданской войной легче, чем им с войнами внешними, поскольку наш правящий класс сам попирает народы своей страны. Никаких причин кроме его желания держать население покорным абсолютизму центральной власти у нашей гражданской войны нет. Это доказал еще переход к нэпу в 1921 году, разом изменивший состояние страны. Противоречие диктатуры, отрицавшей частную собственность, и частного производства крестьян не ушло, но обрело мирную экономическую форму, и это оттянуло расправу с крестьянством.

Нынешние противоречия не сводятся к национальным конфликтам. Об этом напомнили партизаны Приморья. Да и рост русского национализма, как демократического толка, так и фашистского, при всем различии их идеалов, тоже выдает неудовлетворенность принудительной и скудной жизнью, нехваткой свободы, действительно способной быть лучше несвободы.

Объективные противоречия развития, терзавшие Россию на выходе из феодализма, не оригинальны, их приходилось разрешать и другим западным странам, но у нас их разрешение, надеясь на внеэкономические методы, тормозили цари и большевики. Чтобы мирно решить накопившиеся за столетие проблемы, недостаточно честно провести выборы органов власти всех уровней. Надо открыть простор мирной эволюции, обеспечить свободу деятельного самовыражения каждого и свободу негосударственных организаций, чтобы даже и честно избранные не выходили за пределы, в которых государство правомочно действовать, и не пренебрегали безопасностью граждан.

Советское самодержавие, развивая традиции царского, таких пределов знать не желало, и пуще глаза берегло безопасность особого советского строя и его властителей. А на граждан силовые органы давили, не только не обеспечивая им безопасность, но представляя для них опасность. После 1991 года начальство уже не объявляет наш общественный строй особым, но силовые органы, как прежде, подавляют население, не то якобы развалится страна. Что говорить, открытый показ народам СССР, что у себя дома они не первые, принес плоды: Союз, не будучи союзом, не выжил. Но автономии и исторические русские регионы поныне страдают от пренебрежения ко всему, что не Москва.

Власть хочет пресечь ответный терроризм, удержав нахватанное, и внушает, что России не устоять иначе как на штыках. Такая, дескать, национальная особенность. Твердят, что без государственного террора не выжить и плох лишь частный, отдельный, групповой, местный. А это нашей власти не усидеть иначе как на штыках. Российское содружество крепче, чем кажется Путину, и отпади принуждение к сожительству, будь субъекты федерации или конфедерации полноправны, отношения были бы не хуже, чем в Британском содружестве. Мало кто ушел бы совсем.

Главный лозунг оппозиция «Россия без Путина!» А какая разница – Путин, Непутин, как их там звать? Школа КГБ в избытке дает умельцев тащить и не пущать. Смена смене всегда готова. А оппозиция все о личности, а не о порядке, который с Ивана Грозного не меняется. Так и бьют дубиной по головам.

Смысл нужных стране перемен лучше выразят лозунги «Россия без страха!», «Россия без государственного терроризма!». Когда появится законная власть, знающая, что страна не ее собственность и вообще не только для нее, когда компромисс станут считать не поражением, а победой и признают победой договор Лебедя с Масхадовым, который Ельцин растоптал, оставив войне тянуться уже второе десятилетие, когда у русских и нерусских появится возможность показать себя делом, а не убийствами и самоубийствами, гражданская война кончится и террор прекратится. Но не раньше.

Если, опять же, не станем жить совсем по-сталински, со всеми последствиями для всех.

Лимонов – самая небанальная фигура нынешней России. Заявлений вроде "не сяду с ним на одном поле" с лихвой. Мало кто из диссидентов, уехав на Запад, там выступал против местных порядков в защиту коммунизма, а он выступал. В 1976 году московская «Неделя» перепечатала опубликованную им в Америке статью «Разочарование». Он сотрудничал с Социалистической рабочей партией США, а с 1980 - с Коммунистической партией Франции. Вернувшись, защищал в 1993 году Белый дом вместе с Руцким и Макашовым. Надеялся возглавить госбезопасность в правительстве Жириновского. Поддерживал войны с Чечней и Грузией. Воевал за Великую Сербию Милошевича с хорватами и боснийцами. И вот парадокс - ныне Эдуард Лимонов смело ведет борьбу за право собраний, гарантированное 31-й статьей Конституции РФ и отнятое властью, позволяющей собираться лишь с ее разрешения.

Объяснение парадоксу можно, конечно, искать в его натуре, в талантливой прозе и актерском даре, можно указать на его авантюрную жилку. Но создатель Национал-большевистской партии понятен лишь в контексте реальности. Реальности не политической (политики у нас нет - сдохла на вертеле вертикали власти), а повседневной.

(Читать целиком)

Нынешние дискуссии уходят от сути поднятых участниками проблем. Елена Санникова справедливо призывает сострадать политзаключенным. Но в своем благородном пафосе она осуждает журналиста, который «вместо того, чтобы сказать доброе слово получившему большой срок... хладнокровно пишет... МБХ стал вечным узником». А «вечный узник» - метафора, обозначающая, что власть, пока держится, хочет держать МБХ в заключении. Абаринов справедливо отверг выпад, но тоже не без обобщения: «Некоторые ветераны диссидентства воспринимают окружающий мир исключительно в черно-белой гамме. Особенно... в истории с шашлычной вывеской. Логика защитника вывески простая: кто не антисоветчик, тот вертухай». Но примечателен не так взгляд защитника вывески, как позыв власти убрать вывеску из страха, что слово «антисоветский» прозвучит положительно.

Дело Ходорковского-Лебедева восьмой год тянется у всех на глазах, но его социальный смысл в тени. Его вопиющее беззаконие не так уж будоражит. Эка в отечестве невидаль - беззаконие! Да у нас Данилкиных сотни, если не тысячи. А дело, о котором речь, уникально.

(Читать дальше)

Советского строя нет, а фашизм актуален, но поныне уверяют, что советский строй победил фашистский. И судят о фашизме по-советски - дескать, «террористическая диктатура наиболее реакционных и агрессивных кругов империалистической буржуазии». Сводят его к шовинизму, затеняя суть. Она, конечно, и шовинизмом красна, но не прежде всего. В Италии, на родине фашизма, приему в партию, созданную редактором социалистической газеты Муссолини, этническая принадлежность не мешала - сперва принимали даже евреев.

(Что такое фашизм и что будет с Россией)

Сперва естественно было допустить, что Ходорковский совершил какие-то правонарушения. Но Путин, спасибо ему, прояснил, что явных беззаконий там нет. Он сказал: «Вор должен сидеть в тюрьме». А вся Россия знает, что это любимый Жеглов, подложив подозреваемому в карман чужой кошелек, говорил: «Вор должен сидеть в тюрьме. И людей не беспокоит, каким способом я его туда упрячу». Объяснял, что в интересах дела подделка не грех. Не может быть, чтобы, цитируя эти слова, профессиональный юрист Путин, ученик Собчака, не помнил контекста, не понимал, что признается, что, подобно Жеглову, тоже фальсифицировал процесс.

Остается лишь ответить на вопрос Льва Толстого «За что?». Видимо, все же за то, что в отличие от Абрамовича, Потанина, Дерипаски, Прохорова и прочих товарищей, тоже пошедших к Ельцину в государственные капиталисты, Ходорковский пытался перейти с этой службы во всамделишные капиталисты, что подрывало вывозной чубайсовский спектакль. Путин эту подрывную деятельность, сознательная она или бессознательная, дозволить не мог и простить не может. Ведь главное, чем он берет Запад, - заверениями, что в России теперь другой, не советский общественный строй. А Ходорковский хотел, чтобы и в самом деле было так. Потому и посадил, и будет держать.