Новое время вышло из средневековья под знаменем свободы - религиозной, экономической, политической, национальной. Уже Нидерландская революция создала такой букет. В XIX веке символом единства и свободы национального государства был борец за освобождение Италии от австрийского гнета Джузеппе Гарибальди. Он сочувствовал и венгерскому национальному движению в той же Австрии, и польскому - в России, и славянскому - в Турции. А в ХХ веке в Италии возник фашизм, выступавший тоже под национальными лозунгами, и Муссолини даже ссылался на Гарибальди, замалчивая свое коренное отличие от него. Между тем национализм демократа Гарибальди был защитным, а национализм фашиста Муссолини - агрессивным. Эти противоположные тенденции всюду различимы и сегодня, и нелепо, выступая против фашизма, этой социальной чумы ХХ века, отнюдь не везде обнажавшей свою шовинистическую природу сразу, объявлять всякий национализм чем-то вроде педофилии и клеймить его без раздумья. Не так все просто и с русским национализмом.

(Дальше...)

Веру Кичанову оскорбило сравнение с Путиным. Она пишет: «В отличие от Путина, у меня нет репрессивного аппарата, и... никто поcле моих слов не получит карт-бланш на насилие». Если бы убивали лишь имеющие «карт-бланш», мне пришлось бы просить прощения. Но среди убийц они в меньшинстве. Тех, кого Кичанова вдохновит на убийство, ей не сделать депутатами Государственной думы и даже не спасти от наказания. Но вдохновитель убийства - его соучастник, от этого не отмыться. Меж Кичановой и Путиным разница есть, она еще не премьер и президентом не была. Но есть сходство в плохом ощущении реальности и недостатке ответственности за непоправимый ущерб, который оба легко причинят другим.

С Путина спросу нет, работа в КГБ «освобождает от химеры, именуемой совестью», ее, эту "химеру", не вернуть. Откуда это у Кичановой, не знаю. Она вторит идеалам либертарианства, близкого анархизму. Против наказания убийц она прямо не протестует. Но это, как и выдача карт-бланша, вне ее раздумий, поскольку репрессивного аппарата у нее покамест нет! А подстрекателей защищает. Если по-вашему они неправы, переубедите! А покуда пусть говорят! Если, наслушавшись, кто убьет, не дожидаясь, пока вы переубедите, сам виноват. И вы виноваты, что не смогли переубедить. А подстрекатель лишь выразил свое мнение. Навязывая утопические нормы реальному обществу, так отстаивают свободу убивать.

(Дальше...)

К годовщине указа президента России от 11.12.1994

Понятно, потеряла Россия своих солдат. И еще ухудшила этим демографию - у погибших молодыми детей не будет. Но наша власть своих не жалеет. Такая у нас государственная мудрость. Ельцин и Путин ею не пренебрегли. Пренебрегли они будущим России. А думали, что ратуют за целостность страны, которую не мыслили без чеченцев, живых или мертвых. Россия не была для них государством русского народа, как Франция – государство французского, а Германия – немецкого, среди которых там на равных правах живет немало выходцев из иных народов, но нет огромных массивов, издавна и поныне заселенных иными народами.

Россия была для них, как сказано в Конституции, государством многонационального народа, соединенного общей судьбой. Понимать, что это значит, стало особенно трудно после того, как Советский Союз, тоже населенный многонациональным советским народом, тоже соединенным мистической судьбой, распался как карточный домик и народы союзных республик стали спасать свои национальные государства. В иных тоже остались массивы, заселенные, как говорится, нетитульными народами, и это тоже порой ведет к кровопролитию. Но Россия упрямее всех держится за унаследованное от СССР представление о народах, состоящих из наций, первых и последних.

Чеченцы воспротивились - их ведь было не меньше, чем, скажем, мирно обособившихся эстонцев. Но Ельцин не общероссийскую проблему стал решать, а железом и кровью удерживал мятежную Чечню, как внутреннюю землю. Как премьер еще при Ельцине, а потом как президент, то же самое делал Путин, который и через шестнадцать лет после начала войны ее фактически продолжает. А схожее положение, хоть и не в столь резких покамест формах, охватывает и другие республики Северного Кавказа, и не только Кавказа. Не воюя с внешним врагом, Российское государство военной силой удерживает покоренные некогда территории, и нужда их защищать от их населения куда реальней внешней опасности, которой еще, слава богу, нет. Китай не дозрел, а Иран отрезан тюркским пространством. Может ли страна нормально жить и развиваться, пребывая в состоянии затяжной войны сама с собой?

А чеченское восстание сулило спасение от такой войны. Его подняли люди, прожившие жизнь на службе советской стране, а значит и России, близкие ей по своим представлениям. Конечно, генерал Дудаев и полковник Масхадов хотели видеть Чечню независимой, но не враждебной, а дружественной, даже союзной России и, чтобы завоевать эту дружбу, а по ее примеру и дружбу других, готовых при случае взорваться республик, России достаточно было не считать их больше своим инвентарем, а отнестись к Чечне с уважением. Россия отлично умеет ладить с посторонними, пока ей напоминают, что необходимо соблюдать договоренности, что компромисс – это взаимные, а не односторонние уступки. Вот и от чеченцев не капитуляции надо было добиваться, а договариваться с ними, что было возможно. Генерал Лебедь это показал.

Тут и России открывалась возможность стать национальным демократическим - не в сурковском смысле - государством. Но сперва Ельцин, а потом Путин этой возможностью пренебрегли и ее потеряли. Русофобия, отвечающая на русификаторство, чинившееся советским режимом в автономных республиках еще беспощадней, чем в союзных, обрела неопровержимый довод. Всем видно, что новой России, как и прежней, еще с Ивана Грозного, покорение других народов дороже благоденствия своего. Чтобы это оспорить, в стране должны смениться власть и строй. Если Россия при этом распадется, убийства на Северном Кавказе и взрывы в московском метро будут задним числом осознаны как плоды ельцинского и путинского понимания патриотизма. Стоит это осознать, не дожидаясь катастрофы. Ведь и дальше придется жить рядом.

Если Вера Кичанова права - а в этом она права - и «тот, кто затыкает рот оппоненту, никогда не сможет убедить других в своей правоте», естественно предположить, что призывающий убивать тоже убедит не всех. Но чтобы множить убийства, этого и не нужно, достаточно убедить немногих, некоторых. Президент России начал с того, что звал «мочить в сортире» пойманных террористов, хотя пойманных надлежит предавать суду и судить по закону, уже тогда не допускавшему смертной казни. Президент призвал убивать подозреваемых. Вера Кичанова считает подобный призыв допустимым.

Бог весть, читали Владимир Путин и Вера Кичанова одни и те же листовки или каждый своим умом дошел до того, что подстрекатель не преступник. Трудно даже утверждать, что Вера Кичанова сознательно защищает лично Владимира Владимировича, а не общие принципы такой политики. Но она рвет с логикой, объявив, что, осуждая подстрекателей, «государство снимает часть ответственности с того, кто непосредственно пошел убивать». И даже, оказывается, оно не признает за преступником - а таким она считает лишь того, кто пошел убивать, - права выбора и свободы воли.

Это прямая неправда. Бывают коллективные преступления, Конечно, весомая часть вины лежит на прямом убийце, у которого всегда есть выбор - служить палачом в ГеСтаПо или КГБ или нет. Так же, как всегда был выбор – вступать ли в гитлерюгенд или комсомол, в нацистскую или коммунистическую партию. Уклонение влекло за собой тяжкие последствия но не все жители Германии и СССР были палачами или членами соответствующих организаций. Лишь в некоторые из них в отдельные периоды шло большинство.

Откуда же эта вера, что нет ничего худого в призывах убивать – убивать гомосексуалистов, наркоманов, членов национал-социалистических и коммунистических партий, олигархов, кулаков, либералов, чеченцев, русских, евреев, арабов, немцев, американцев? Да все оттуда же – от вседозволенности, от безответственности. Люди могут иметь самые разные мнения, о которых можно спорить, можно их не слушать, «выключать», но запрещать неверные мнения абсурдно – тут Вера Кичанова, конечно, права. Но правотой в этом она вуалирует переход мнения в призыв к действиям, а это совсем другое дело. Мы видели, как «идеи становятся материальной силой, когда овладевают массами», как ими овладевают телевидение, радио и потоки лжи, именуемой «Правда». Идеи нельзя запретить, поскольку неизвестно, чем они обернутся. Часто спорят, верно ли они истолкованы практиками. Но когда мнения и идеи перерастают в прямое «мочить в сортире», этот призыв убивать преступен. Не по предположению, что он может вырасти из тех или иных идей, а когда он уже вырос, произнесен, а часто и осуществлен.

Конечно, там, где правит автор такой формулы, напрасно ждать ответственности за призывы к убийствам. Конечно, нашему суду не различить, где мнение и идея, а где призыв. Не все люди понимают, что антисемиту или русофобу можно не подать руку, но они неподсудны, а плоды лозунга «Убивайте евреев!" или "Убивайте русских!» на убийцу-практика, принявшего его на веру, целиком не свалить.

Конечно, 282-я статья носит слишком общий характер, чтобы исключить злоупотребление ею, и она плохо служит наказанию пропаганды убийств и насилия по социальным, расовым, национальным и религиозным мотивам. Но Вера Кичанова идет дальше. Она отвергает даже конституционное осуждение проповеди ненависти - чисто символическое, поскольку оно нигде не перерастает в квалификацию конкретных призывов к убийствам и насилию на этой почве как преступных. Даже символическое осуждение таких призывов ей не по вкусу. Невозможно предположить у взрослого человека наивность, позволяющую верить, что свобода таких призывов никак не скажется на нашей жизни.

Прямое выступление против Конституции выставляет Веру Кичанову в свете радикальной оппозиционности. На деле никто с такой прямотой - не считая, понятно, самого Путина - еще не выразил сокровенные идеалы нынешней российской власти.

1) Назовите 5 ключевых слов/выражений последнего десятилетия.

Мочить в сортире. Диктатура закона. Вертикаль власти. Тандем. Дубиной по башке.

2) Как бы вы назвали книгу (фильм) о прошедшем десятилетии?

«Возвращение на круги своя».

3) Кого можно считать героями и антигероями десятилетия?

Герои – Ахмед Закаев, Руслан Аушев, Александр Литвиненко, Анна Политковская, Наталья Эстемирова.

Антигерои – Анатолий Чубайс, Владимир Квачков, Анюта Кущенко (Чэпмен), Андрей Луговой, Никита Михалков и многие другие.

4) Какие события в жизни страны за эти 10 лет были самыми важными лично для вас?

Для меня лично самым важным было то, что в 2001 удалось опубликовать свою книгу "Отечественный опыт", последний абзац которой гласит: «Путину кажется, что государство своим администрированием способно эффективно направлять экономические и социальные процессы. Он прямо говорит: "Мы должны руководствоваться принципом: "Государства там и столько, сколько необходимо, свободы там и столько, сколько нужно". Но само государство и он сам претендуют решать, "сколько необходимо" и "сколько нужно", утверждая свою абсолютную власть над гражданами. Уже это возвращает нас к сталинским порядкам, словно мы не знаем, к чему они привели. Но если тяжелый опыт своевременно не додуман, приходится его повторять".

Упразднениe в России общественной жизни идет при полном равнодушии американских и европейских правителей, дорожащих русским газом и доставкой грузов в Афганистан куда больше, чем общественными ценностями, о которых они неустанно говорят. На этом фоне требование сенатора Кардина запретить въезд в США и арестовать счета лиц, причастных к гибели в тюрьме Сергея Магнитского, юриста работавшей в России зарубежной фирмы, ободряет. И самый обаятельный из «молодых реформаторов» ельцинской поры, Борис Немцов, увидел в этом путь к налаживанию в России демократии. Он предложил Конгрессу Соединенных Штатов принять закон «О поддержке демократии в России». Чтобы не просто давали индивидуальные и групповые ответы, а ввели упреждающий общегосударственный акт. Немцов хочет, чтобы Америка «наказывала наших негодяев, а нашу страну не трогала». Но нашу страну она и не трогает. Это мы ведем неустанную антиамериканскую пропаганду. А Обама в ответ лишь потворствует нашим властям.

Но главное, чем странен призыв Немцова, это надежда, что из-за рубежа можно освободить Россию от дурного порядка и установить здравый. А как верно пели, никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой. Вот только в гимне коммунистов не договорено, почему плоды побед, добытых собственной рукой, достаются не тем, чьи руки их добыли. Отсутствие демократии и означает, что страной правят не всенародно избираемые и сменяемые лица, а захватчики, которых Немцов именует нелицеприятно. Но за таких всюду в мире расплачивается народ. Немецкий народ ни разу на честных выборах не отдал Гитлеру абсолютное большинство голосов - лишь относительное. Но платить за преступления гитлеровцев пришлось всем немцам. Не отвечай страна за негодяев, не пришлось бы бомбить заводы на Рейне и стрелять по Берлину. Но, увы, если страна неспособна сама наказать своих негодяев, ей приходится за них отвечать. Нам тоже пришлось и приходится.

Они потому и негодяи, что подставляют свою страну. Не обязательно под бомбы - под разные удары. У дурной власти продленное последействие, нефтедоллары могут его отсрочить, но не отменить. Чтобы контролировать нашу власть, США пришлось бы оккупировать страну, как западную Германию в ходе войны. Но и США этого не хотят, и не только я, а, конечно, и Немцов, и все мы, российские граждане, иностранной оккупации не хотим, даже краткой и плодотворной. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!

Что толку персонально ругать правителей? Зло не в их личных качествах. Просто наша система правления держится на, так сказать, негодяях по должности, по непомерному кругу индивидуальной и закрытой власти, по вертикальному характеру и абсурдной централизации этой власти. Негодяем по должности можно назначить прекрасного человека. Но если он не сбежит, не покончит с собой, то сделается негодяем. Америка от этого его не убережет.

Демократии в России препятствует постоянная готовность к параду во главе с единым национальным лидером. Но и у нас демократия возможна, если отступит вертикаль власти, своей абсолютностью удерживающая тоталитаризм. Демократия вырастает из самоуправления регионов, отделения хозяйства от государства и реальной конкуренции производителей. Общими в стране должны быть законы, судопроизводство, финансовая система, оборона и внешняя политика. Все остальное поле самодеятельности граждан, невозможной без демократии. А нужда испрашивать разрешение на самодеятельность - это для Америки дикость, и пока мы живем с этой дикостью, никакие американцы не помогут нам преобразить строй. И не примут закона о поддержке демократии в России.

Сенатор Кардин вступился за Магнитского не ради демократии в России, а ради Америки. Он понял, что Клинтон, Буш и Обама, то и дело по разным соображениям примиряясь с нашими беззаконными шагами, помогали России снова стать угрозой всему свету, какой был Советский Союз. На примере дела Магнитского он раскусил главную ложь российской пропаганды, неустанно твердящей, что идеологической и политической пропасти между Россией и свободным миром больше нет. Он смекнул, что коммунизм и марксистско-ленинское учение были оберткой всевластного государства с вертикальным тоталитарным порядком, а нынче обертка другая. Но сенатор Кардин не рвется менять ни наши порядки, ни наши обертки. От своих американских властей он требует одного - чтобы в отношениях с нами они не мирились с нашими нарушениями общепринятых норм и взятых нами на себя обязательств. Не более того. Но если бы президент США внял этому доброму совету, изменилось бы положение и в России. Без особого немцовского закона.

На фоне усиливающейся борьбы за конституционную свободу собраний усиливается и борьба против конституционных ограничений свободы слова, за право говорить что хочешь не только на кухне, но и публично. Ратуют за полную свободу публичного говорения, ужатую тем, что по Конституции «не допускаются пропаганда и агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства». Есть там и другие ограничения. Борцы против любых ограничений атакуют не так прямо Конституцию, как Уголовный кодекс и другие законы, восходящие к ней, поскольку, опираясь на них, можно при желании чуть ли не всякое слово обернуть против говорящего.

Борцы за свободу беспокоятся не зря. Они справедливо хотят исключить возможность применения законодательства о борьбе с экстремизмом для борьбы с политической оппозицией, а также приравнивания критики представителей власти к экстремистской деятельности. Они зорко углядели такую возможность в практике правоприменения и требуют пересмотреть законы. Но при всем несовершенстве российских законов и самой Конституции корень зла не в них, и, атакуя их, борцы за полную свободу, видимо, не замечают, что сами умножают и оправдывают зло, хоть и с другого бока.

Между тем не только действие, но и слово бывает преступлением. Это, например, призыв убивать иноверцев или инакомыслящих, а также клевета, оговор. Такие преступления караются не только в России, но и в Европе и Америке, разницу между которыми в этом отношении не стоит преувеличивать. Прямые аналоги Первой поправки к Конституции США есть во всех европейских странах, а в США она отнюдь не исключает наказание за «словесные» преступления, хотя правовые подходы к проблеме бывают разные.

Владимир Волохонский, и не он один, сетует, что такое законодательство, да еще при недостаточно конкретных рамках, в руках прогнившей государственной машины становится угрожающим, Это верно. Но он странным образом упускает из виду, что в руках этой машины угрожающим является всякое законодательство, поскольку всякое может быть извращено, но отсутствие законодательства не улучшает положение, а лишь лишает пострадавших возможности указывать на нарушение закона.

Проблема не столько в законах как таковых, сколько в практике их применения - в отсутствии независимого суда и в экстремистском характере государства, особенно исполнительной власти. Экстремистская власть, сколь бы громогласно она ни вещала, что борется с экстремизмом, никакой такой борьбы не ведет и даже своим примером поощряет экстремизм. Одни экстремисты вытесняют других, одни террористы убивают других. Сам факт наличия в стране внутренних войск, не говоря об использовании внутри страны регулярной армии, то есть солдат, идущих по призыву защищать отечество, против их же сограждан, наглядно демонстрирует экстремистскую и террористическую природу нашей власти. Признанные ею в законах ограничения того и другого по крайней мере позволяют видеть, что на деле она сама свои законы нарушает.

А г-н Волохонский, призывая отказаться от законов, защищающих граждан от экстремизма (конечно, по преимуществу лишь морально), утешает тем, что «у общества есть газеты, митинги, организации и движения». И саркастически добавляет: «На самый крайний случай полного паралича и отсутствия у государства легитимности есть еще линчевание». Знает ли он, что дееспособные оппозиционные газеты и организации либо прикрыты, либо придавлены, а суд Линча уже вошел в практику работы с журналистами? Прежде чем менять законы, надо изменить правоприменение. Древние не зря говорили: «Плохой закон, но закон». А где суда нет, где власть у экстремистов и террористов, там и самый лучший закон не поможет. Но еще меньше поможет открытое беззаконие.

Незаконная власть, фальсифицирующая не просто выборы, но весь избирательный процесс, не может не пресекать самовольные скопления людей, даже невинно-экологические, не то что социальные. Пока речь о небольших группах, дубина по головам действует. Политическую точность расчета Лимонова на 31 число власть недооценила. Возможно, потому, что полагалась на небеспричинное отторжение автора либеральными кругами.

Алексеева, вместе с другими правозащитниками, переступила эту политическую глупость и долго поддерживала Лимонова, внятно объясняя, что свобода собраний нужна не ему одному и помогает выяснять отношения. Одно дело – общая цель, другое - протест. Для общей цели объединяются с единомышленниками. Для мирного протеста – со всеми недовольными действиями власти, число и взгляды которых неведомы. А силовые протесты, революции, тем и опасны, что в них вырываются непредвосхитимые стихии, потому и преступна власть, своей безответственностью и безучастием их провоцирующая.

Распространяясь, протест умножался. Число приходивших 31-го на Триумфальную росло, а с ним число избитых и задержанных, и премьер- министру пришлось лично подчеркнуть правомерность битья по головам. Рос и отклик, и власть решила выпутываться из новой славы. Но наша власть привыкла думать, что всегда права - и расстреливая, и реабилитируя. Так она себя повела и на Триумфальной. Согласилась, наконец, разрешить митинг, но не более чем на восемьсот участников. Лимонов потребовал большего, но Алексеева, встретясь с самим Сурковым, согласилась.

И вот у гостиницы "Пекин" она провела дозволенный митинг. Лимонов, проклявший ее, как мог, участвовать отказался, а на другой стороне площади набралось множество его сторонников, и ОМОН втискивал их в зону дозволенного митинга, множа число его участников, в целом дошедшее на площади до двух тысяч. И этот абсурд очертил политическое сознание Алексеевой, Лимонова, Суркова и прочих лидеров.

Не в том ошибка Алексеевой, что она встретилась с Сурковым и другими. Коль скоро они разрешали митинг, почему не обсудить с ними встречные просьбы - скажем, если придут не две, а двадцать тысяч, не перекрывать движение по Тверской, а спускаться по Садово-Кудринской. Но она приняла их прямое антиконституционное требование - ограничить число участников. А могла сказать: В Конституции про число не сказано, да и как отсчитать восемьсот, и что делать с остальными? Сколько придет, столько и будет.

Не в том ошибка Лимонова, что, браня Алексееву, он плохо выбирал слова. Брань на вороту не виснет. Плохо, что он не оценил ситуацию политически и на дозволенном митинге, где присутствовало больше восьмисот, не показал на этом примере абсурд антиконституционной позиции власти и нелепость согласия с ней. А опыт советских времен говорит, что каждый отвоеванный у монопольной идеологии клочок годится, чтобы способствовать прояснению умов. Но, видимо, у Лимонова тоже были свои соображения.

Власти радуются «расколу в нигилистах», но и они не выиграли. Битья вроде почти не было, арестантов поменьше. Но омоновцы не вдруг стали всех пришедших загонять в зону дозволенного митинга, превышая разрешенный лимит. Даже Лимонова туда загоняли. Значит, начальство, давшее такой приказ, наперед понимало, что собрание к восьми сотням не сведется, а избивать избыток себе дороже. Зачем же ввели лимитирующую цифру, оформленную с Алексеевой, если понимали, что придется силой затаскивать сторонников Лимонова на митинг, который, не будь этой цифры, и без стараний ОМОНа был бы общим? И даже митингуя порознь, в итоге собравшиеся все равно соединились.

Дело, видимо, в том, что властям опять виртуальное важней реального. Советская власть тоже не слишком ловко тасовала постулаты идеологии в поисках комбинаций, суливших спасение от бравшего за горло кризиса. При исчерпывающей информации о реальности Политбюро ЦК КПСС просто не знало, как с этим быть, что и вынудило к перестройке. Нечто подобное, как показала 31 октября Триумфальная площадь, происходит сегодня. Возможно, снова нас ждут большие виртуальные события, и важно не упустить за ними реальность. А в Питере 31 октября били и хватали, как обычно.

И у cамого лучшего переводчика смысл оригинала порой меняется, плывет. Ведь в языках не схожи не только морфологии да синтаксисы, но и значения конкретных слов, имеющих к тому же разные коннотации. Modern на русский переводят и как «современный», и как «новый», а вместо modernisation пишут «модернизация», то есть, не переводят. Понимать ли это слово как «осовременивание» (что по-русски означает прилаживание к новому), или как-то еще, - сразу не поймешь. А точней бы перевести - «обновление», создание нового. Реформы Петра, внешне приблизившие страну к Европе, но не менявшие общественный порядок, модернизацией не называли, хоть после них Россия сто лет вооружалась и одевалась, как Европа. Шила «панталоны, фрак, жилет, хоть этих слов по-русски нет». И жила без слова «модернизация».

Ныне оно торчит везде, а зачем не объясняют, и не выясняют, в чем модернизация состоит. Медведев внятно выразил волю к технической модернизации и отверг политическую. Он затеял Сколково по петровской модели и хочет оборудовать наши демидовские заводы новейшей техникой.

(Дальше...)

Кругом ищут экстремизм. Уже винят в нем «Новую газету», выступившую против русских шовинистов из «Русского образа», открытым текстом ратующих за бесправие нерусских. Нечасто экстремизм в нашей печати показывают столь наглядно. А в экстремизме винят газету, его запечатлевшую. Дескать, дает трибуну врагу. Советская власть тоже учила, что кругом враги, и негодовала, когда случайно проступали реальные лица. Не то что симпатичные, но побуждавшие задумываться о том, откуда у нас берутся враги.

Не верится, что государственная служба Роскомнадзор и поддержавший ее суд наивны и не понимают, что разоблачить – это и значит показать в натуральном виде. Государственная служба выгораживает не одних русских шовинистов. «Википедии» пеняют на то, что, что в статье о Муссолини цитируются его тексты и обозначаются свойства итальянского фашизма. С экстремизмом ведут борьбу, но так, чтобы людям не углядеть, что он за зверь такой.

Не то страшно, что «Новую газету» закроют. Авось не закроют. Очень уж громкий вышел бы скандал, да и без Политковской и Щекочихина газета уже не та. Да и обвинение в экстремизме темное, слово какое-то нерусское. То ли дело было «враг народа». Но страшно, что ни «Новой», ни другим не дают показать, что нынче за экстремизм. Кто у нас экстремист, власть хочет решать сама.

В обычном словоупотреблении «экстремист» – это человек крайностей, в политике – сторонник самых радикальных взглядов и действий. Историю России поворачивали экстремисты разных толков: Андрей Желябов и Владимир Ульянов, Иван Грозный и Петр Великий, тут Чернышевский, там Победоносцев. Петр прорубил окно, угадал нужное направление, и страна по нему пошла, да только, как сказал поэт, «в рабском виде». И еще не утихли споры о том, на пользу ли был петровский экстремизм.

Экстремизм и при лучших намерениях плодит зло. Его крайняя форма, терроризм - и государственный, и массовый, и индивидуальный, - всегда зло. Но террор не одолеть террором. Стражи нашей безопасности в "Норд-Осте" травили террористов газом, потравив заодно москвичей, но это не уберегло от взрывов в метро. Во всем мире, в том числе и в России, есть проблемы, у которых нет ни военного решения, ни террористического. Идеологу Суркову не определить, на чем стоит нынче власть. Тех, кто с ним заодно, он определяет лишь как «наших». Роскомнадзор тоже прячет лица террористов и негодует, что «Новая» пытается их различить. А другого способа преодолеть экстремизм нет.

Экстремизм – это уродливая и часто пагубная попытка выбраться из запущенных проблем, не решенных, пока они были просты, но еще не безнадежных. Русский шовинизм вырос как помесь беспросветного страдания бесправных и имперского человеконенавистничества. Лишая озабоченных судьбой своего народа русских (точно так же, как лишают чеченцев) открытой общественной дискуссии, их оставляют с преступными абсурдными идеями. При Суркове, как при Суслове, общественные проблемы вне обсуждения. Власть знает что делать. Ее самоуверенность и есть почва для экстремизма. А Маркс говорил: «Мысли господствующего класса – это господствующие мысли». Путин не убивал Станислава Маркелова и светлую мысль о пользе битья по головам высказал лишь после убийства. Но в интервью с товарищем обвиняемого в убийстве «Новая» показала, что у многих русских националистов накопилось в головах. Вот ей и дали по рукам, чтобы ненароком мы не заглянули в корень.

Первое слово отечественной политики – единство. Президент утверждает, что парламент для России губителен. Премьер возглавляет «Единую Россию». Председатель Думы считает, что она не место для дискуссий, надо держаться единого мнения. Это он не по глупости: там, где главное – быть всем заодно, за всех решит начальник. Всеобщее единство оправдывает власти предержащие и выдает империю за национальное государство. Оно, дескать, у нас такое большое просто потому, что великое. Спорить с Медведевым, Путиным, Грызловым нет смысла, да они и сами ни с кем не спорят, а вещают. На дискуссии о формализме Шкловский сказал Троцкому: "Конечно, вы нас победите. Мы лишь горстка литераторов, а за вами армия и флот". Троцкий, хоть интересовался литературой, был тогда наркомвоенмор. Уже имелась ЧК, а ныне есть ФСБ. К властям вопросов нет.

Но единства хотят и противники режима - и поносящие его в целом, и критикующие конкретно, и просто презирающие: то строят единую оппозицию, то клянут раскольника Явлинского, не слившегося в экстазе с Гайдаром и Чубайсом. Между тем в политике главное не единство, а представительство.

Россия даже после распада СССР самая пестрая страна на свете. В иных населения больше, но оно однороднее. У нас на половине территории очень по-разному живут очень разные нерусские народы. Да и русские, составляющие более восьмидесяти процентов населения, совсем не однородный народ. Но и у русских нет в России отдельного от остальных голоса, и совсем не слышны голоса различных слоев русского народа. И русские, и нерусские, опутаны жестким жгутом единства, единовластия. Путин называет роспуск СССР глобальной катастрофой, но не признается, что это катастрофа единовластия. Того самого, которое под новой вывеской продолжается в России.

Нам регулярно внушают, что выборы не имеют смысла, потому что избранный чиновник не лучше назначенного и сменить его не легче. Может, и так. Но в ходе свободных и честных выборов (а нечестны и несвободны они там, где существует единовластие) по крайней мере проясняется, чего люди хотят, обнажаются их склонности, и избранный чиновник вынужден эти склонности учитывать, а назначенный и глядеть на людей не обязан. Лужков – грубый градоначальник, но не раз избирался, вот кое-что и учитывал, хоть недостаточно, а Медведев – сама любезность, но он назначен и не видит избирателей.

Мало кто задумывается о том, почему после Горбачева, после обнадеживавшего поворота в августе 1991 года, Россия вернулась к единовластию. Справедливо винят нефтяной подскок. Но возврат начался еще штурмом Грозного в конце 1994-го, а оформился президентскими выборами 1996-го. Победу Ельцина тогда обеспечили политические технологии. И главным было систематическое внушение, будто эти выборы решают, быть России опять коммунистической с победой Зюганова или свободной под водительством Ельцина. А у Зюганова, как подтвердили выборы, шансов на победу не было, и во втором туре он набрал лишь сорок с небольшим процентов.

На деле те выборы решали, будет ли править страной выходец из верхушки КПСС, как Ельцин или Зюганов, или человек со стороны. Самыми популярными кандидатами из таких оказались генерал Лебедь и экономист Явлинский, реформатор, думавший, в отличие от Чубайса, о социальных гарантиях. Ельцин, еще до выборов потерявший популярность, если бы его кампания проходила нормально, победить бы не мог. Многие голоса, отданные ему, ушли бы к Лебедю или Явлинскому, и кто-то из них вышел бы во второй тур против Зюганова. А тому во втором туре было не победить: против коммунистического реванша было явно больше 50%. Свой ресурс Зюганов выбрал. Больше 40% ему было не набрать. Но власть оставили Ельцину, а в его победе, как в куколке бабочка, был Путин, хоть еще не Владимир Владимирович.

Оппозиционные сторонники единства ныне хотят обновить его персонального носителя и продлить режим, чуть его подкрасив. В качестве единого кандидата от оппозиции, «русского Гавела», предлагают Жореса Алферова или Виктора Геращенко, которые на эту роль не годятся. Алферов, при всех своих научных заслугах, баллотировался в Думу по коммунистическому списку. Геращенко – незаурядный финансист, но в противостоянии тоталитаризму тоже себя не проявил. А Гавел известен противостоянием даже больше, чем пьесами. Русским Гавелом можно назвать Владимира Буковского или Сергея Ковалева, но их не поминают, демонстрируя тем самым, что на месте Гавела хотят видеть людей, совсем на Гавела не похожих.

А на роковое «что же делать?» способна ответить лишь вся страна, говорящая по-своему из каждого угла. Не дрессированный хор, а - в традициях русского хорового пения – многоголосие, где различимы разные ищущие гармонии звуки.

Не счесть, сколько раз обрывались переговоры о мирном сосуществовании арабов и евреев в Палестине. Еще при английском, еще даже при турецком правлении. После решения ООН 1947 года о разделе Палестины на еврейское и арабское государства на смену переговорам пришел призыв «Сбросим евреев в море!». Многолетний руководитель палестинских арабов Ясир Арафат в 1988 году согласился на существование отдельного арабского государства и к 1993 году, уже после распада СССР, установил отношения с Израилем. На заселенных арабами территориях, оккупированных Израилем в ходе сопротивления попыткам сбросить его в море, устроили арабскую автономию. Но так и не создали двух независимых государств.

Евреи строили на оккупированной территории поселения, а арабы выдвигали условием соглашения и даже самих переговоров приостановку их строительства и ликвидацию. Наряду с возвращением на территорию Израиля всех арабов, ушедших оттуда по призыву арабских стран в 1948 году, с родившимися тем временем детьми, внуками и правнуками, ликвидация поселений была и остается непременным условием арабской стороны. Ариэль Шарон пошел ему навстречу и, выводя из сектора Газы израильские войска, силой удалил и поселения. Власть в секторе перешла к движению ХАМАС, которое не признает права Израиля на существование и добивается, чтобы вся Палестина была арабской.

После более чем шестидесятилетнего противостояния позиции сторон не слишком изменились. Не только те, кто все еще отрицает право Израиля на жизнь, но и как бы его признающие требуют удаления евреев с территорий, которые войдут в арабское государство. Оно должно быть "юденфрай", как говорили немецкие национал-социалисты, - чистым от евреев. Понятно, что расизм находит поддержку у крайне левых в Европе. Но, к сожалению, в перевернутом виде схожая позиция находит поддержку и среди правых в Израиле, где уже говорят, что он должен быть исключительно еврейским государством. Завести два национальных заповедника, при том, что на это Америка не жалеет сил, видимо, можно. Но думать, что это послужит примирению, могут разве что Обама и Клинтон.

На земле, где евреи и арабы жили много веков, нынче нет иного пути к миру кроме создания двух государств. Одного еврейского, другого арабского. Граница между ними, разумеется, должна установиться с учетом пожеланий жителей. Возможны обмены территориями между Израилем и нынешней автономией. Но это не единственное достойное внимания соображение. Только если в еврейском государстве будут жить и равноправные с большинством жителей арабы, как оно и было покамест, а в арабском – равноправные с большинством евреи, что кажется сегодня невероятным, на деле начнется движение к взаимопониманию и миру. При переговорах нелепо исходить из того, что лишний дом в поселении закрепляет землю за Израилем. Фактические действия решают дело лишь там, где переговоры показные.

Ариэль Шарон, к сожалению, упустил важную возможность. Выводя войска из сектора Газы, ему не надо было силой уводить желавших остаться на свой страх и риск и поддерживать мирные отношения с мирными арабскими соседями. Кстати, и повседневная жизнь соседей стала бы лучше. И, возможно, верх там взял бы не ХАМАС. Опыт не произведен. А сразу стало бы видно, кто хочет мира, а кто нет.

Михаил Угаров отверг вмешательство посторонних структур в вопросы искусства и культуры: «Общество должно резко пресечь эти административные радения, сказав организаторам – знайте свое место!» Вписать бы этот возглас в Уголовный кодекс и карать нарушителей, пусть не лишением свободы, но отстраняя от государственных должностей, причастных к художественной сфере. Искусству это необходимо. Но, к сожалению, недостаточно.

Угаров говорит, что «главная задача современной культуры – это работа... с сегодняшним миром». Но нет у искусства других задач, кроме как разбираться с нынешним миром. Искусство, если это искусство, не бывает не современным. Случались гении, выходившие за грань своих дней – Софокл, или Тициан, или Лев Толстой. Но и они жили своим сегодняшним днем, пусть взвешивая его на весах вечности, и не бывает иначе, быть не может. Особенно на театре, где, хоть ставь старинную пьесу, хоть действуй старыми режиссерскими ходами, актеры все равно нынешние, и время в них нынешнее и никакое другое. Оно и выплескивается, как выплеснулась перед войной в ролях Остужева - Отелло и Уриэль Акоста (мне посчастливилось видеть) - не Венеция Возрождения и не Голландия барокко, а текущая советская действительность.

Актер Остужев жил советской жизнью. Не плакатной, а реальной. То, что он в этом бытии ощущал, едва ли обсуждая в быту, он воплощал не натуральными картинами, не аллюзиями, не символами, но отпуская себя на сцене, и мы видели трагедии инородца Отелло и инакомыслящего Уриэля, в обиходе невидимые. На это нужен, конечно, талант. То есть чуткость к миру, в котором живешь, заполняющая тебя содержанием, независимо от пьесы и постановки, и чувство формы, в которой это содержание проступает на сцене.

Современная жизнь не хочет содержания не только в искусстве. Свершилась всеобщая десемантизация, утрачен интерес к содержанию и смыслу происходящего, зато растет к интригам, пакостям и выгодам. А чем люди живы - не говорят или не знают. Разговор об этом сочтен пустым. То же и с формой. Все ей дозволено. Пока не кажется, что там содержание. Тогда чиновник сетует на форму и ее запрещает, не узнав, что говорит актер или автор. Подчас ничего, но чиновник боится незнакомой формы.

Конечно, «классика не решает проблем сегодняшнего человека». Коллега Михаила Угарова Константин Треплев уже сказал: «Нужны новые формы», и придумывал их, но не вышло, девушка ушла, и собственная жизнь стала ненужной. Между тем создатель Треплева, Чехов, новые формы создал, может быть, потому, что их сделало современными его содержание. А общество канонизировало гениальные «Три сестры» и «Вишневый сад» как психологические драмы, хотя у автора это комедии. Но так их не ставят, чтобы не нарушить канон. Верно, ни Чехов, ни Толстой текущей литературы не заменят, но их пример говорит, что искусство бывает современным, лишь будучи подлинным. Только тогда.

Спорят, какая балерина стала на пальцы первой. Многие танцевали «на высоких полупальцах», и кто заострил прием, упущено. Считают, что Мария Тальони, танцевавшая так в отцовском балете «Сильфида», начавшем балетный романтизм. Пальцевую технику, не натуралистическую и не традиционную, ввела в искусство содержательность романтизма. В «Спящей красавице» Петипа на пальцах танцуют не только нереиды, грезящиеся принцу, но и уже в первом акте принцесса Аврора, выступающая как романтическое существо среди земного мира. Двадцатый век часто иначе пользовался этой техникой, но в «Сильфиде», в «Жизели» и в «Лебедином» благодаря ей жив романтизм.

Угаров призывает: «оставьте историю покойникам». Иисус из Назарета, к которому эта мысль восходит, сказал точней: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов». История – не мертвец, она – живой процесс, к счастью, еще длящийся, но непонятный, если не видеть, откуда концы, чего мы знать не хотим. Угаров не заметил, что не он один отдает историю покойникам, но с не меньшим пылом начальство, чье право вмешиваться в искусство он отвергает. Оно прячет архивы, замалчивает пережитое миллионами, а если что признает, то лишь под давлением и сквозь зубы. Неужто Угарову это по душе?

Надо жить сегодняшним днем. Пока живы, он наш. Но непогребенные мертвецы то и дело воскресают. Иисус прав, пусть мертвые хоронят мертвецов. Но как с воскресающими? Искусство, не желающее их знать, скудеет. Сказано: «Там все в крови, здесь крови нет». Когда содержание не подсказало форму, Костя Треплев ее придумал. Но невмешательство начальства его не спасло.

Угаров прав, указав начальству место. Но мало снять запрет, чтобы современное искусство пришло - как танец на пальцах.

Лужков уже не московский мэр. Его жена, его энергия, его варварство, его успехи, его преступления, его достоинства и его самодурство ушли в круг иных интриг и сплетен, без президентов и премьеров. Его уход не забудется, пока будет жив интерес к нынешней эпохе – от 19 августа 1991-го до того неведомого дня, когда, как нынче Лужков, из текущих интриг и сплетен выпадут продолжатели российского президента, залезшего на танк. Не на броневик - не равняем. Но тогда тоже началась эпоха, теперь новый ее этап.

Сперва казалось, что и кроме слов что-то будет. Затягивали пояса, чувство, что нас одурачили, росло, но надежды брали верх. В октябре 1993-го открылось, что президент РСФСР, справедливо требуя переизбрать Верховный Совет, сам переизбираться не хочет. Настала ясность. Еще до Чечни. Кроме личных радостей – чтения книг или поездки за рубеж – остались выборы местного начальства на месте и шанс выбрать людей, хоть отчасти имеющих в виду избирателей.

Путин такие выборы пресек. Но самостоятельные люди оставались. И вот им настал черед. Лужкову - последним. Как-никак столица. Но с чего он так?

Почему Сталин убил Троцкого, Зиновьева, Бухарина и прочих вождей, после ХХ съезда объясняли. Борьба за власть. Но при чем тут Киров, как инициатор культа Сталина на XVII съезде и Кагановича обошедший? Или Постышев, тоже певший гимны? Они ведь были потолковей и почестней их сменивших. Сталин это видел - и видел, что они всецело ему преданы. Не по глупости убил. Но самостоятельные были люди. Он отличал их от холуев, от Калининых и Кагановичей.

Грозный - тоже за самостоятельность - убивал удельных князей и бояр. Во Франции и в Англии короли устраняли аристократов. Не всегда, правда, выходило. Именно бароны образовали в Англии парламент, куда вошли представители рыцарей, горожан и свободных крестьян. Аристократия - ограничитель абсолютизма. Она же помешала Людовику XVI, провести экономическую реформу, способную смягчить Французскую революцию, а короля уберечь от казни.

Лужков на графа Монфора, создавшего в XIII веке парламент, не тянет. Реальные его заслуги не перекрывают худого. И повадки не аристократические. Но они и во Франции в средние века были не те, что в XVIII веке. Пушкин давно сказал: "Мне жаль, что нет князей Пожарских, что о других пропал и слух". При всей несравнимости их отсутствие схоже.

На всю страну опять остался один самостоятельный человек, принявший решение и просидевший процедуру за кулисами. Зачем непопулярный в столице шаг брать на себя? И за самостоятельность никого не убил, еще нет нужды. Но убрал Шаймиева, Строева, Федорова, Росселя, Рахимова. Лужков - последний. То есть абсолютизм вошел в полную силу. Точнее, у нас уже не авторитаризм, а тоталитаризм. Пока без открытых убийств.

Шум вокруг учебника Вдовина и Барсенкова обнажил схожее состояние псевдопатриотических и псевдолиберальных российских умов, их общее презрение к объективности при верности моральным устоям, даром что противоположным. Эка невидаль - очередная тоталитарная пропаганда, помесь советизма с нацизмом. Да таких книг, не говоря о листовках, в свободной России ходят десятки. Уже всерьез поговаривают, что на очередных выборах, если они будут свободными, неотвратимо победят нацисты. Это, по-моему, перехлест, но характерный для атмосферы. А тут пеняют профессорам за нелюбовь к евреям. Помилуй бог, любовь безотчетна, никто не обязан любить евреев, равно как чеченцев, грузин или русских. Обществу бы углядеть перерастание отсутствия любви в реальные гонения, от ограничений при приеме в вузы и на работу до депортаций и массовых убийств, нынче не так евреев, как чеченцев и грузин. Но и евреев касающихся.

Конечно, в Уголовном кодексе есть еще и статья о клевете, которой у Вдовина с Барсенковым полно. Но эта статья не защищает ни народы, ни научные теории, ни религии, хорошо если отдельных людей. Единомышленники профессоров, к примеру, утверждают, что евреи распяли Христа. Объяснить, что этого не только не было, но и быть не могло, способен не только патриарх, но и простой священник, читавший Писание и знающий, что Христос сам из евреев, и явился евреям, и немалая их часть его признала, и все апостолы были евреями. Но Христа не признало иудейское священство. Однако, даже осуждая его позицию, отвратившую от признания Христа другую часть евреев, честный христианин знает, что распять его иудейская община никак не могла - не было у евреев такой казни, это римская казнь, сколько бы Понтий Пилат ни умывал руки. И объясняли сотни раз, а клевета воскресает и возносится. Указывать на такое, как и на профессорское вранье, конечно, полезно. Но смешно выставлять государственную охрану истине.

Государство не является непременным носителем истины. Если что в полемике и любопытно, то не пропагандистские банальности национал-социалистической и коммунистической выпечки, а именно позиция нашего государства. Она видна уже по поддержке, оказываемой профессорам г-ном Карповым, деканом истфака МГУ, то есть государственным служащим. И в появлении на книге рекомендательного грифа, согласно которому это полезный учебник, а не просто проявление свободы слова, на которую и у коммунистов, и у национал-социалистов, конечно, тоже есть право, покуда они не призывают к насильственным действиям.

Этот декан и этот гриф имеют место по воле важных лиц в Министерстве образования. А важные лица выносят важные решения, лишь если министр Фурсенко не видит в них ничего дурного. А г-н Фурсенко остается министром лишь потому, что его позиция не волнует главу правительства, а позиция главы правительства не вызывает сомнений у президента. В этом и состоит вертикаль власти. Если даже Медведев и Путин не одобряют Вдовина и Барсенкова, то все же, выходит, терпимы к их прокоммунистическим и пронацистским идеям и не видят беды во внушении их студентам государственных учебных заведений. Это и беспокоит. И беспокойство не заглушить призывами посадить в кутузку Вдовина с Барсенковым, словно от них все зло. А разрастается угрожающее идейное течение, оказывающее влияние на власть. Без всяких свободных выборов.

Не так важно, распространяют эти взгляды в виде книг, подписанных авторами, или анонимно в Интернете и даже самиздате. Ничего удивительного, что они проросли в обществе, двадцать лет после формального отречения от коммунизма уклоняющемся от публичного выяснения, что он на деле собой представлял, в чем совпадал с другими видами тоталитаризма, чем от них отличался и почему обрел в России власть. Авось дойдет и до выяснения этого. Но уже сегодня важно видеть позицию власти. Красноречивое молчание ее прояснило. Но псевдолибералы и псевдопатриоты это обходят. А если думать не только о вечности, но о насущном дне, это главное.

Ахмед Закаев арестован в Варшаве по дороге в прокуратуру, куда шел, чтобы разобраться в претензиях, предъявленными ему ее представителями. Славная традиция предпочтения допроса арестанта беседе со свободным человеком и в Польше, как видим, не иссякла. Арестован по требованию Москвы, обвиняющей его во множестве преступлений. Хотя самый авторитетный советчик по чеченским делам, которому, говорят, Москва якобы доверила независимо править Чечней - Рамзан Кадыров - публично заявлял, что никаких преступлений Закаев не совершал и может спокойно ехать на родину. Да и Москва вела переговоры именно с Закаевым. Когда-то генерал Казанцев, недавно - Дукваха Абдурахманов, председатель кадыровского парламента, на совместной пресс-конференции после переговоров (кстати, и о созыве всемирного конгресса чеченцев) четко сказавший, что прибыл в Лондон, конечно, с благословения руководства России.

К руководству России новых претензий, однако, нет. Оно никогда не связывало себя теми или иными своими поступками и заявлениями. Но всегда держалось основных своих принципов в обхождении с союзниками и противниками, с другими государствами и собственными гражданами, и прежде всего требовало безоговорочной капитуляции, давая понять, что несогласных рано или поздно будут, говоря хорошим русским языком, мочить в сортире! Даже напоказ пойдя на попятный в Катынском деле, оно не предъявило полный список ни погубленных, ни конкретно виновных. Президент и правительство России ведут себя откровенно, а если кто их не понимает и живет фантомами, пусть пеняет на себя, а не болтает потом о русском коварстве.

Другое дело президент и правительство Польши. Господин Туск объяснял, что ордер на арест, выдаваемый Интерполом по требованию любого его участника, и в частности России, для Польши, как участника, обязателен. А дальше все будет по закону, как суд решит, рассмотрев российские обвинения.

Видимо, господин Туск запамятовал, что Польша состоит в Европейском Союзе, и уже в двух его странах, в Дании и Великобритании, суды отклонили российские требования об экстрадиции, а ничего нового Закаев в России совершить не мог, поскольку там уже не бывал. Мало того, в Британии он официально получил убежище. Выходит, что право убежища в одной из стран Евросоюза других его членов ни к чему не обязывает. И это после Лиссабона, обратившего Европейский Союз чуть ли не в единое государство!

Премьер Туск и президент Коморовский хотят по-соседски дружить с Россией. Дело хорошее. С Польшей соседствует ныне лишь отрезанная от России Калининградская область, но и мы дружбе с Польшей будем рады, и поляки знают, что Россия – это не только власти. Но дружба не задается там, где друзья неравноправны. Россию никто на колени не ставил, она встала сама, не сумев оттеснить номенклатуру, губившую ее хозяйство, но ее нужда встать с колен понятна, хотя вместо того чтобы встать, она лишь, крепко выражаясь где-нибудь в Мюнхене, грозит другим. Польша долго стояла на коленях перед Россией, сама выпрямилась, и даже в кризис выстояла, но согласившись с тем, что дружить с Россией можно только в прежней позе, она постепенно получит все прежнее. Лиха беда начало.

Парадокс в том, что премьер Туск и президент Коморовский выступают как либералы и демократы, но к тем, кто еще и сегодня в том положении, в котором Польша была вчера, относятся как самодовольные реакционеры. Не ухватили, что это скажется на их внутренней политике. А даже консервативный президент Качинский не забывал, что Польша не одна на свете, что в одиночку не устоять.

Запретить конгресс чеченцев господин Туск, слава богу, еще не рискнул. Но встревожился прибытием их здравого лидера, желающего мира с Россией, лишь бы та отказалась от условий безоговорочной капитуляции, что не только Чечне, но всему Северному Кавказу, уже погруженному российской политикой в военные действия, позволило бы вздохнуть и наладить нормальные отношения с северным соседом. А вдруг Закаев сорвет безоговорочную капитуляцию? Сидел бы лучше в Лондоне. А не то посидит в Варшаве, пока идет конгресс. Авось России на сей раз его еще не выдадут.

Но уже происшедшее - не частное происшествие. Польша Комаровского и Туска признала, что демократия ей нужна лишь для себя, а спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Она капитулирует на особых условиях, то есть отступается от тех, кто тоже хочет независимости и демократии, надеясь зато сохранить их для себя и сама решать свои внутренние дела. Так сказать, финляндизируется. Уверяет, что так приближается к Евросоюзу, а на деле возрождает Варшавский договор.

Шум вокруг Лужкова неслыханный. Телевидение и массовые издания клеймят его за все смертные грехи, вплоть до уголовных. Но издания помельче и программы поскромней тоже не плошают и публично вопрошают: куда же власти все эти двадцать лет смотрели? Нельзя не согласиться и с теми и с другими, да и с чего Юрию Михайловичу быть стерильней своих начальников и коллег? Так живем. Такая власть.

Нельзя лишь согласиться с тем, что это внутритандемная распря. Нелепо думать, что президент пошел на Лужкова не спросясь. Тем важней понять, почему его не убрали по-тихому, как прочих местных командиров, а обличают на полную железку. Вот ведь даже Строева убрали без шума, Шаймиева убрали, а люди были не слабей! Правда, те на федеральную власть не посягали. Но и Москва под водительством Юрия Михайловича тоже голосует как надо. В чем же дело?

Конечно, мне, уехавшему в Питер уже после университета, ходившему в Москве и в детский сад, и в школу, Лужков несимпатичен. Пробираясь ныне меж декораций старого Арбата или выходя на Манежную, не говоря о множестве мест, не сразу видных иногородним, я содрогаюсь. Эта чувство во мне даже острей политической неприязни к федеральным начальникам, потому что плоды лужковщины необратимы. Очарование Москвы, пленявшей не парадной красотой, как Питер, а домашним обаянием, добил он. Но травят его не за это.

Его обличители и защитники умалчивают о том, что Москва не просто столица - она метрополия нашей империи, для которой что Самара, что Уфа, что Ханты-Мансийск все едино колонии, а доходы империи, как везде и всюду, плывут не просто в столицу, а именно в метрополию. В Москву, где живет 10% жителей России, идет 75% доходов страны, и Лужков, за двадцать лет правления вросший в город, отчасти тратит их на разные формы улучшения жизни москвичей, далеко обошедших по богатству остальную Россию, и москвичи это ценят. На тот случай, если они поддержат мэра и он упрется, Путин и не спешит открыто подпирать своего президента, не то может выйти неловко.

Прежде Путин ценил поддержку главой метрополии своей власти в империи, потому и закрывал глаза и уши от обвинений против Лужкова. Но видел, что у федеральных властей денег меньше, чем у одной Москвы, и жажда перенаправить потоки у него не прошла. Необычного в этом нет. У нас и при царях официально метрополии не было и вся власть была в одних руках. Но необычно, что отношения метрополии и имперской власти стали предметом политической борьбы. Ведется она, понятно, по-советски, но иначе не умеем, опыта политической жизни нет. И любопытно, как борьба обернется, до чего дойдет.

При всем ее уродстве и отвращении к лидеру метрополии, объективно оборона Лужкова - это публичная борьба за некоторое ограничение вертикали, за хоть какую-то самостоятельность хоть одного куска империи, хотя бы ее метрополии, за какое-никакое разделение власти. Невозможно сказать, что Лужков сознательно идет к демократии, - он лишь отстаивает свои возможности, как градоначальник. Но если бы метрополия удержала в империи хоть некоторую автономию, объективно это был бы малый, робкий, бессознательный, но все же шажок к демократии.

Не будем обольщаться. Далеко этот шажок не заведет. Объективную тенденцию к демократии не закрепить без субъективных стремлений, мэру не свойственных. Что говорить! Скорее всего Лужкова дожмут, да и возраст... Но не упустить смысл этой разборки очень даже стоит.

Едва ли не первым пороком нынешней российской жизни числят коррупцию. Ее клеймят и несистемная оппозиция, и верховоды вертикали, то и дело твердящие, что ведут с ней борьбу, бесплодие которой выглядит их личной коррумпированностью. Коррупция бывает повсюду, но ее содержание не всюду тождественно. Обычно так именуют продажность государственных должностных лиц, дозволяющих за соответствующую мзду нарушить закон. Не то что в России такого нет. Бывает нередко. Но по преимуществу коррупция в России – нечто другое.

Это другое завел не Путин, не Сталин, даже не Петр Великий и не Иван Грозный. В средневековой Руси служилым назначенцам порой платили не землей и не деньгами, а правом брать дань с жителей. Дань, именовавшуюся «выход», взимала еще Орда, и назначенцы князей тоже порой звали ее «выход», но чаще «кормление». Слова «коррупция» еще не было, но поборы кормленцев бывали непомерны. Централизация страны обратила частные дани в налог, уже не Орде, а царю, и верные слуги стали кормиться из царских рук. Потом капитализм открыл путь к частному обогащению не поборами, не царскими дарами, не угнетением крепостных, а развитием производства.

Октябрь 1917-го широкошумно восстал против частного обогащения. Его упразднение волюнтаристским ленинским марксизмом подпирали искренние порывы чистых душ, пленившихся этой принудительной утопией. Губанов из фильма Райзмана «Коммунист», не щадивший себя для общего блага, еще не знал, что не щадит себя для общего блага не всех земляков, но, как обнаружилось, лишь партийной номенклатуры. Строительство социализма не совмещалось с обогащением крестьян при нэпе, и, совершив великое их ограбление - коллективизацию, коммунистичеcкая партия монопольно завладела государственным имуществом. При политической власти, взятой еще в Октябре, она стала хоть коллективным, но единоличным хозяином государства, как княжеский род на заре российской государственности.

Тысячу лет спустя, в научно-технический век, чтобы из борцов за землю крестьянам и фабрики рабочим выросли знающие свой интерес совокупные номенклатурные владельцы абсолютистского государства, понадобился великий террор. Истребляли не только крестьян, но и простодушных Губановых, и множество тех, чьи мнения не отвечали необходимости удержать власть коммунистов над народом. Коммунисты, владетельная партия со своим передовым отрядом НКВД-КГБ, вела людей к катастрофе - к поражению 1941-1942 годов, которое вряд ли бы пережили без американской помощи. А после победы за сорок лет разорили страну гонкой вооружений.

Тут номенклатуре пришлось повертеться. Она вновь раскололась, но не рискнула стрелять во вчерашних товарищей. ГКЧП и компартия Зюганова отстаивали былую государственную кормушку. А Ельцин с Чубайсом и прочими, помня недавнее разорение хозяйства, старались придать ему больше гибкости и дать номенклатуре больше индивидуальных возможностей. Быть гибкими поручили искусственно созданным «олигархам», сознававшим свою круговую зависимость от власти и послушным. Лишь Ходорковский возомнил себя впрямь капиталистом, за что и платится. А номенклатуре облегчили регламент поведения.

Реформы придали строю, именуемому постсоветским, некоторое отличие от советского. Прежде было запрещено все кроме четко разрешенного сверху. Чиновник тоже функционировал в жестких рамках указаний, вполне бесчеловечных, но не поощрявших инициативное своеволие. А ныне, наряду с «олигархом», и бюрократ обрел известную свободу. Ею он в основном и кормится, конвертируя должность в доход. Перемены 1991 года потому и не стали революцией, что не только не смели прежний правящий класс, как революции свойственно, а еще и улучшили его положение. Для рядовых граждан оно не стало сильно лучше, но улучшить его стало легче, дав бюрократу резон к благосклонности В Америке взятку дают, чтобы закон обойти, а в России - зачастую чтобы соблюсти. Наш бюрократ следует закону при откате.

Это, конечно, поведение неправовое. Но у нас размыто различие между законом как нормативным актом и правом как нормативной системой отношений граждан друг с другом и с государственными институтами, установленной прежними законами начиная с Конституции. У нас ценят «диктатуру закона», понимая закон как декрет революционной диктатуры, обращенный к бесправным гражданам. А право начинается там, где любой закон заведомо ограничен прежними, которые издающие его неправомочны сами менять, начиная с прав граждан и норм юридического процесса. Декретная «диктатура закона» пренебрегает и тем, и другим. Граждане видят, что с ними обходятся неправильно, но понимают, что противиться себе дороже, и вынуждены уступать неправовым претензиям власти. Ее антиправовая природа ныне наглядней всего в постоянных подменах требования уведомлять требованием регистрировать, то есть практически просить разрешения на уже дозволенное Конституцией и законами.

Уверяют, что Конституция, то есть Основной закон, - это лишь литературный опус, сборник аксиом, уточняемых в частных законах и подзаконных актах, - иначе, дескать, этот основной закон недееспособен. Дают псевдопарламенту перетолковывать аксиомы и закрывают глаза на бездействие Конституционного суда, обязанного их защищать и от парламента, и от президента, и от премьера, и от мента. Особую злобу вызывают «непосредственно действующие», то есть не требующие толкования свободы и права. Для «диктатуры закона» их нет. А Конституция США, давая Конгрессу много прав, не раз указывает, на что у него права нет. Лишь в некоторых поправках оговорено, что «Конгресс имеет право исполнять настоящую статью принятием соответствующего законодательства». По преимуществу Конституция действует там непосредственно, как процессуальный кодекс жизни.

А у нас все еще нет права. Точнее, оно есть на бумаге, но на практике не признается властью, потому и нет реальной общественной жизни. Невозможно заниматься политикой, если предуказано число членов партии, распределение их по субъектам федерации и численность в каждом, если власть ждет не уведомления о создании партии или газеты, а опять же прошения о регистрации, которое может удовлетворить, а может и не удовлетворить. При изобилии конституционных свобод наша власть вольна в любой миг пресечь любую.

То же и в быту. Прописку отменили, но ввели регистрацию: в паспорт, как и прежде, ставят штамп - могут поставить, могут не поставить. То же и в любой негосударственной деятельности, даже не политической, включая производство. Уведомить власть об открытии ремонтной мастерской или адвокатской конторы недостаточно. Тоже нужна регистрация. И вершащий ее чиновник может при откате зарегистрировать, а без него не зарегистрировать, помехи сыщутся, и тем чиновники кормятся. Регистрацию затем и заводят, чтобы создать почву коррупционному кормлению. Это не тайна.

При Сталине номенклатуру кормила общегосударственная кормушка. А индивидуально порой сверх прочего выдавали запечатанные конверты с деньгами. Конверты потом вроде отменили, но общий котел уцелел. Теперь приходится больше стараться самим, но и выгод больше. Ныне в стране есть две партии кормления с фракциями «бабла» и «крови» в каждой. Правит партия инициативных номенклатурных кормленцев - единоросы. А оппозицией выступают сторонники былой общеноменклатурной кормушки - коммунисты. Партиям не номенклатурным места в жизни нет: им нужна опора на рядовых граждан, а говорить с ними по телевизору, даже просто собираться, можно лишь с согласия номенклатуры.

Власть внушает, что борется с коррупцией. Но ее гипнозу поддаются лишь Обама, Саркози, Берлускони и другие господа с расчетом на Россию, дальновидным или не слишком. А и они могли бы углядеть бюрократические препоны, возведенные у нас меж законопослушным гражданином и его законными правами, толкающие его кланяться бюрократу и формирующие экономическую, социальную и политическую жизнь в угоду незаконной власти.

За коррупцию Путину и его компании достается. Но если даже все о них сказанное правда, они лишь плоть от плоти класса номенклатуры, миллиона подобных, кормящихся от богатств отечества. Культ личности Сталина затвердили не так хвалой при жизни, как свалив на него одного вину в бесчеловечности и лжи социализма, не смея обличить сам порядок, заведенный под знаменем утопии. Ныне крепят культ личности Путина, твердя, что зло в его личной злобе, а Медведев или Матвиенко добрей. А Путин правит в угоду классу, насильно взявшему власть над всей полнотой жизни. Насаждая утопию, номенклатура быстро сознавала реальность и свой начальственный интерес, обозначавшийся и в 1929-м, и в 1937-м, и в 1953-м, и в 1956-м, и при вводе войск в Прагу в 1968-м, и в 1985-м, и в 1991-м, и при вводе войск в Грозный в 1994-м, и в назначении Путина, и в переодевании его Медведевым.

Сила солому ломит, и нелепо сетовать, что битый народ (за битого двух небитых дают) не бунтует, пока нет надежды победить, а отчаяние еще не безысходно. Негоже тут искать любовь к диктатуре. Чтобы ее удержать, репрессировали едва ли не каждого десятого в немалой стране. Такая была любовь.

Унять кормленцев может лишь очередная катастрофа, по природе их власти - неизбежная. Но неизвестно, вызовет ли падение уровня жизни мятежи и пойдет ли эта власть на всамделишные, а не чубайсовские либеральные реформы. А нравоучениями коррупцию не одолеть. Чиновники берут потому, что такую им наладили форму кормления. Прежняя, общеноменклатурная кормушка была не нравственней и не дешевле, но ее ловчей утаивали. Дело не за тем, чтобы менять одну на другую, как в 1991-м. Номенклатура, и былая, и названная ныне элитой, кормится властью, и доверять ей всю власть нельзя. Но тоталитарный строй не терпит социальных компромиссов. Общественный договор "отдайте свободу, дадим колбасу" не работает: не всем хватает колбасы. И номенклатура чинит насилие, воспетое университетами марксизма-ленинизма и школами КГБ. А где не бьют дубиной по башке, нет нужды благодарить бюрократа наперед.

Путин объяснил, что такое правовое государство: «Это соблюдение действующего законодательства». Он уточнил: для проведения собраний, митингов и демонстраций «нужно получить разрешение местных органов власти». Если не получили – «не имеете права!» (то есть такое право дает не Конституция раз и навсегда, а местная власть всякий раз заново.) «Вышли, не имея права, - получите по башке дубинкой».

Как человек законопослушный, я не хотел бы нарушать законные распоряжения власти. И никто не хочет. Но Конституция России в статье 18 гласит: «Права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием». То есть закон говорит прямо противоположное тому, что говорит Путин. По закону человек и гражданин не только не должен испрашивать разрешения пользоваться своими «непосредственно действующими» правами, а напротив, его права и свободы должны определять поведение властей.

Разумеется, когда в одно место сходятся две разномыслящие толпы (особенно если одну власти сами присылают), надлежит не допустить их соприкосновения. В Нью-Йорке полиция разделила сторонников и противников строительства исламского центра, хоть никому, кажется, не дали дубинкой по башке.

Премьер-министр как глава исполнительной власти обязан не только знать статью 18, но и в своем поведении исходить из наличия у граждан прав и свобод. Иначе распоряжения власти заведомо противозаконны.

Законопослушный гражданин послушен именно закону, а власти - лишь в той мере, в какой она соблюдает закон. Нашей власти всегда было трудно это понять - она ожидает выполнения любых своих распоряжений, не только законных. Тем более что гражданам ответить нечем. Им не восстановить ни верхнюю палату, в которую субъекты федерации сами выбирали своих представителей, ни выборы губернаторов, ни четырехлетний президентский срок; им не лишить чекистов возможности предостерегать граждан от неподсудных действий. Единственное право, которым можно попробовать воспользоваться, - это право собираться. За это национальный лидер обещает и впредь бить дубинкой по башке. Если такое у него уже на языке, значит, на уме новый Новочеркасск. Но у нас в городе на Дворцовой площади стреляли еще 9 января 1905 года. Не помогло.

А правовое государство – это законопослушная власть. То есть не самодержцы и не самозванцы.

Выражая разное отношение к постройке исламского центра с мечетью в двух кварталах от разрушенных башен, Елена Боннэр и Павел Литвинов одинаково проглядели суть дела, вызывающую спор. Тоталитарные движения ХХ века именовались где фашистским, где коммунистическим, где национал-социалистическим. Важны не названия, а претензия подчинить государству и своей партии все в стране и весь мир. 11 сентября Муххамед Атта выразил такую претензию именем ислама, и всплыл исламский фашизм.

Ему отнюдь не симпатизирует большая часть мусульман. Так было везде. Не все русские, латыши или евреи были в России коммунистами, не все итальянцы – фашистами, не все немцы – национал-социалистами. Но в других странах их нередко подозревали в сочувствии агрессивным землякам и единоверцам. Нынче на подозрении мусульмане. Но покамест никто из проектирующих мечеть не замечен в поклонении Муххамеду Атте, а считать всех ее будущих посетителей убийцами оснований тоже нет.

Я верю, что инициаторы строительства хотят мира. Но они так агрессивно, так упорно настаивают на строительстве мечети именно в двух кварталах от разрушенных башен, а не в десяти, что их агрессивное миролюбие напоминает советскую борьбу за мир, внушавшую, что «мир раскололся на два лагеря - лагерь мира и демократии и лагерь поджигателей войны».

Люди неповинные в преступлениях своей страны, возможно, даже своих близких, ищут примирения иначе. Их другое поведение побуждает сознавать, что немец и нацист – не синонимы. Уж, казалось бы, вину в Холокосте не отмыть, создать музей недостаточно. Но в Берлине он под землей, а сверху лежат каменные прямоугольники, и вы понимаете, что в центре Берлина - еврейское кладбище, не просто памятник, а напоминание себе о том, что в твоей стране твои сограждане делали.

Право на стройку бесспорно. Но мечеть запечатлеет бестактность и будет отравлять мусульманам отношения с другими, мешать примирению. Не всегда всеми правами стоит пользоваться. Пусть окрестные мусульмане решают, как им быть. Любое решение прояснит, так ли мусульмане воспринимают исламский фашизм, как немцы - немецкий.

Мы тоже не вправе, как велит Литвинов, умыть руки ради так называемой политкорректности. Наш долг - не молчать о бестактности, умножающей рознь.