Нобелевская премия по литературе есть величайшая афера всех времен и народов... Сегодня Нобелевская премия лишь дискредитирует писателей... Зато когда премию по физике получают два наших парня, это не просто мировое признание, это еще и напоминание о полупотерянном особом пути России: жить не очень богато и даже не очень чисто, но поставлять миру гениев.

Ссылка

Правильные люди - Андрей Бабицкий, Михаил Калужский, Александра Поливанова - организовали очень правильную акцию. Она проходит в основном в социальной сети «Фейсбук», но я считаю, что ее необходимо развернуть шире.

Организаторы акции «Штраф за свободу» приглашают всех 15 октября принять участие в сборе денег для уплаты штрафа, присужденного организаторам выставки «Запретное искусство-2006» Юрию Самодурову и Андрею Ерофееву.

Жарким днем 12 июля 2010 года в душном зале Таганского суда, битком набитом журналистами и православными организаторами безумного процесса, был вынесен обвинительный приговор двум кураторам. 4 октября решение Таганского суда подтвердила кассационная инстанция – Мосгорсуд. Самодуров должен государству 200 тысяч рублей, Ерофеев – 150 тысяч.

Вдумайтесь – 350 тысяч рублей за организацию выставки! При том что главными аргументами обвинения были сотни заявлений от людей, даже не видевших выставки, а услышавших о ней по радио и страшно оскорбившихся.

Я понимаю, что многим не хотелось бы отдавать этому государству свои деньги. И так оно не упускает случая получить их со своих граждан в любом виде – от налогов и пошлин до откатов и взяток. Но тут вопрос не в том, кому пойдут эти деньги (пусть подавятся ими, в конце концов, те, кто называет себя «родиной»), а в том, за чью свободу мы их отдаем. Ведь отказаться от уплаты штрафа нельзя – суд обязал, высшая инстанция подтвердила. И я считаю, что за свободу Самодурова и Ерофеева дать денег не жалко. Потому что это не просто поддержка двух кураторов. Это проявление солидарности с их позицией: они считают недопустимым вмешательство государства в сферу культуры и искусства, и они не отказались от этого взгляда и после позорного для страны процесса.

«Мы хотим собрать эту сумму все вместе. Мы верим, что в Москве наберется 3500 человек, которые оценивают свою свободу хотя бы в 100 рублей», - пишут организаторы акции «Штраф за свободу».

Ну, вот и я верю. Поэтому приду сама и приглашаю вас прийти 15 октября с 14:00 до 23:00 в одно из следующих мест и передать ту сумму, которую вы можете и хотите внести в это хорошее дело:

1. Клуб «Квартира 44»: Большая Никитская, 22/2;
2. Клуб «Квартира 44»: Малая Якиманка, 24/8;
3. Кафе МАРТ: Петровка, 25;
4. Театр и клуб «Мастерская»: Театральный проезд, 3, стр. 3;
5. Галерея Марата Гельмана: 4-й Сыромятнический переулок, дом 1, стр. 6

Непостижимым образом две даты в нашем календаре оказались рядом.

7 октября - день гибели Анна Политковской. 9 октября - день рождения Марины Цветаевой.

Марина Цветаева была любимым поэтом Анна Политковской. В годы студенчества она писала дипломную работу о творчестве Цветаевой.

Но более того - без Марины Цветаевой, возможно, не было бы той Анны Политковской, какую мы знаем. Мне видится нескрываемое влияние цветаевской стихии на язык и стиль, на саму душу текстов Анны Политковской. Я не побоюсь громкой фразы, сказав, что Анна Политковская заняла то место в сегодняшней журналистике России, что Марина Цветаева - в русской поэзии. Ее тексты о войне в Чечне дышат той же непримиримой цветаевской страстью, тем же бунтом против человеческой подлости, косности и зла, против обывательского равнодушия.

Марина Цветаева так писала в "Лебедином стане" - своем переживании гражданской войны:

Андрей Шенье взошел на эшафот,
А я живу - и это страшный грех.
Есть времена - железные - для всех.
.......
Есть времена, где солнце - страшный грех.
Не человек - кто в наши дни - живет.

Стыдно жить в привычном, повседневно-обывательском смысле, со всеми житейскими заботами-радостями-горестями, когда рядом вершится такое зло, когда война, которую попустили люди своим равнодушием и безволием, несет в чьи-то судьбы столько горя. Анна Политковская, собственно, и перестала жить повседневной жизнью, столкнувшись с этим горем. Две, а то и три статьи в неделю, пробуждающие души от спячки, непрерывный протест против войны, подвижническое противостояние языку и логике войны и утверждение ценностей мира и миротворчества - такое возможно только при полной самоотдаче, при отказе от своей жизни - ради жизни тех, кому сострадаешь, за кого болеешь душой.

А такая - в высшей степени - жизнь - во все века приводит живущих - на эшафот.

29 сентября я была на спектакле Театра.Док о гибели Сергея Магнитского. Я хорошо знаю эту тему, потому что вхожу в рабочую группу президентского совета по правам человека, которая этим делом занимается. Нас возмутило, что даже вмешательство президента не побудило следственные органы до конца расследовать обстоятельства гибели Магнитского и попытаться вернуть в бюджет украденные высокопоставленными мошенниками 5,4 миллиарда рублей (на что указывал Магнитский) тоже не побеспокоились. Члены президентского совета решили, что надо довести это дело до конца – и для наказания высокопоставленных воров и для того, чтобы устранить лазейки в правилах распорядка в СИЗО, которые использовали следователь и тюремная администрация в их борьбе против Магнитского, что и привело к его гибели.

Поэтому, узнав о таком спектакле, я отправилась его посмотреть.

Режиссер театра господин Угаров сказал, что места на спектакль о Сергее Магнитском заказаны на 4 месяца вперед. Но тем не менее могу сказать, что это замечательный театр, и если не бывали в нем, то постарайтесь побывать. Находится он в Трехпрудном переулке, дом 11/13, строение 1, в каком-то совершенно ужасном подвале с ужасным входом в него. А работает там замечательный режиссер и замечательные молодые артисты. Это театр, который делает постановки по реальным жизненным случаям из нашей кошмарной действительности.

По делу Магнитского они представили монологи судей, следователя, тюремных врача и фельдшера - всех тех, чье равнодушие довело его до гибели. Про это невозможно сказать "они очень хорошо сделали". Монологи такие естественные, как действительный поток сознания этих людей, и воочию видишь, какой ужас это их равнодушие, омертвение человечности в них. Я когда смотрела этот спектакль, у меня такая мысль была, что это обязательно надо показывать детям, школьникам. Чтобы они не стали такими.

Сколько ни рассказывай, впечатление о спектакле передать нельзя, самому надо смотреть. Но могу сказать, что на меня эта постановка, в совсем непохожем на театральное помещение подвале, с артистами без костюмов и без грима, произвела впечатление большее, чем самый феерический спектакль. А ведь мы за этим ходим в театр, чтобы всколыхнулись наши мысли и чувства.

4 октября 2010 года Мосгорсуд оставил в силе обвинительный приговор организаторам выставки "Запретное искусство-2006" Юрию Самодурову и Андрею Ерофееву. Мой репортаж для Hro.org.

(Читать полностью)

Михаил Угаров отверг вмешательство посторонних структур в вопросы искусства и культуры: «Общество должно резко пресечь эти административные радения, сказав организаторам – знайте свое место!» Вписать бы этот возглас в Уголовный кодекс и карать нарушителей, пусть не лишением свободы, но отстраняя от государственных должностей, причастных к художественной сфере. Искусству это необходимо. Но, к сожалению, недостаточно.

Угаров говорит, что «главная задача современной культуры – это работа... с сегодняшним миром». Но нет у искусства других задач, кроме как разбираться с нынешним миром. Искусство, если это искусство, не бывает не современным. Случались гении, выходившие за грань своих дней – Софокл, или Тициан, или Лев Толстой. Но и они жили своим сегодняшним днем, пусть взвешивая его на весах вечности, и не бывает иначе, быть не может. Особенно на театре, где, хоть ставь старинную пьесу, хоть действуй старыми режиссерскими ходами, актеры все равно нынешние, и время в них нынешнее и никакое другое. Оно и выплескивается, как выплеснулась перед войной в ролях Остужева - Отелло и Уриэль Акоста (мне посчастливилось видеть) - не Венеция Возрождения и не Голландия барокко, а текущая советская действительность.

Актер Остужев жил советской жизнью. Не плакатной, а реальной. То, что он в этом бытии ощущал, едва ли обсуждая в быту, он воплощал не натуральными картинами, не аллюзиями, не символами, но отпуская себя на сцене, и мы видели трагедии инородца Отелло и инакомыслящего Уриэля, в обиходе невидимые. На это нужен, конечно, талант. То есть чуткость к миру, в котором живешь, заполняющая тебя содержанием, независимо от пьесы и постановки, и чувство формы, в которой это содержание проступает на сцене.

Современная жизнь не хочет содержания не только в искусстве. Свершилась всеобщая десемантизация, утрачен интерес к содержанию и смыслу происходящего, зато растет к интригам, пакостям и выгодам. А чем люди живы - не говорят или не знают. Разговор об этом сочтен пустым. То же и с формой. Все ей дозволено. Пока не кажется, что там содержание. Тогда чиновник сетует на форму и ее запрещает, не узнав, что говорит актер или автор. Подчас ничего, но чиновник боится незнакомой формы.

Конечно, «классика не решает проблем сегодняшнего человека». Коллега Михаила Угарова Константин Треплев уже сказал: «Нужны новые формы», и придумывал их, но не вышло, девушка ушла, и собственная жизнь стала ненужной. Между тем создатель Треплева, Чехов, новые формы создал, может быть, потому, что их сделало современными его содержание. А общество канонизировало гениальные «Три сестры» и «Вишневый сад» как психологические драмы, хотя у автора это комедии. Но так их не ставят, чтобы не нарушить канон. Верно, ни Чехов, ни Толстой текущей литературы не заменят, но их пример говорит, что искусство бывает современным, лишь будучи подлинным. Только тогда.

Спорят, какая балерина стала на пальцы первой. Многие танцевали «на высоких полупальцах», и кто заострил прием, упущено. Считают, что Мария Тальони, танцевавшая так в отцовском балете «Сильфида», начавшем балетный романтизм. Пальцевую технику, не натуралистическую и не традиционную, ввела в искусство содержательность романтизма. В «Спящей красавице» Петипа на пальцах танцуют не только нереиды, грезящиеся принцу, но и уже в первом акте принцесса Аврора, выступающая как романтическое существо среди земного мира. Двадцатый век часто иначе пользовался этой техникой, но в «Сильфиде», в «Жизели» и в «Лебедином» благодаря ей жив романтизм.

Угаров призывает: «оставьте историю покойникам». Иисус из Назарета, к которому эта мысль восходит, сказал точней: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов». История – не мертвец, она – живой процесс, к счастью, еще длящийся, но непонятный, если не видеть, откуда концы, чего мы знать не хотим. Угаров не заметил, что не он один отдает историю покойникам, но с не меньшим пылом начальство, чье право вмешиваться в искусство он отвергает. Оно прячет архивы, замалчивает пережитое миллионами, а если что признает, то лишь под давлением и сквозь зубы. Неужто Угарову это по душе?

Надо жить сегодняшним днем. Пока живы, он наш. Но непогребенные мертвецы то и дело воскресают. Иисус прав, пусть мертвые хоронят мертвецов. Но как с воскресающими? Искусство, не желающее их знать, скудеет. Сказано: «Там все в крови, здесь крови нет». Когда содержание не подсказало форму, Костя Треплев ее придумал. Но невмешательство начальства его не спасло.

Угаров прав, указав начальству место. Но мало снять запрет, чтобы современное искусство пришло - как танец на пальцах.

Идея этого перформанса вынашивалась еще с лета. В рассылке, посвященной грядущей выставке "Судебный эксперимент", художник Ваня Мельничук предложил участникам сделать временные татуировки с портретами врагов, которые стоят за фабрикацией дел. Идея получила свое развитие, но ни следователь Шайхет, ни сектантский священник Сирко, ни чиновник-моралист Костицкий не подходили на роль Врага с большой буквы.

Процарапывать следовало не определенных, людей, а некую концепцию. Слова следователя "Здесь тебе не Европа", брошенные во время нашей первой встречи, подошли идеально. Дело, конечно, не в Европе, которая на практике отнюдь не является раем. Дело в традиционных постсоветских представлениях о ней как о царстве добра и справедливости. Под "не-Европой" - понимается ее полная противоположность. Совсем не Азия - с ее традиционными представлениями о добре, принципиально отличающимися от европейских, а некое пространство полного отсутствия добра.



Хотя концепцией дело не ограничилось, в процессе мы все же не удержались от того, чтобы изобразить следователя (к сожалению или к счастью, татуировщик никогда не видел Шайхета, поэтому изображение получилось вполне архетипичным), вслед за ним был нарисован и священник (а вот он как раз очень похож на до сих пор живущий под Верховной Радой оригинал). Импровизация пришлась очень кстати. Примерно так же импровизировало украинское государство, когда я оказался за решеткой, даже менты и следователи не знали, что им делать завтра.

Очень важной частью перформанса является заживление шрамов, которое будет документироваться.
Не-Европа оставляет свои следы на человеческом теле и в разуме, но эти следы не вечны.
Точно так же не является вечной она сама.
Кровь вытирается, царапины заживают.
Добро приходит на смену злу.

Впрочем, татуировщик впервые использовал иглу такого размера на такой скорости и не может в полной мере гарантировать результат.
Так что, если следы вдруг останутся, акция может получить весьма неожиданную трактовку.

4 октября 2010 года в Мосгорсуде будет рассматриваться кассационная жалоба Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева на обвинительный приговор Таганского районного суда Москвы по делу о выставке «Запретное искусство-2006». Альманах «Неволя» напоминает о том, как развивался этот «громкий» уголовный процесс, и публикует мою статью, основанную на репортажах, которые я более года вела из зала суда.

12 июля 2010 года Таганским районным судом Москвы были осуждены экс-директор Музея и Общественного центра имени Андрея Сахарова Юрий Самодуров и бывший заведующий отделом новейших течений Третьяковской галереи Андрей Ерофеев. И сам судебный процесс, и его финал в полной мере можно назвать парадоксальным.

Речь идет об уголовном деле по факту проведения в Сахаровском центре в марте 2007 года выставки «Запретное искусство-2006». В соответствии с замыслом кураторов, Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева, на этой экспозиции были представлены художественные работы различных авторов, жанров и тематики, запрещенные в 2006 году к показу без объявления законных на то оснований в российских учреждениях культуры. Ее цель, согласно пресс-релизу, заключалась в исследовании проблемы внутримузейной цензуры.

Примечательно, что центральным экспонатом выставки была фальшстена, скрывающая все остальные экспонаты и играющая роль своеобразной метафоры цензуры. Увидеть работы можно было только, заглянув в небольшие отверстия, расположенные высоко над полом.

Суд в лице председательствующей Светланы Александровой квалифицировал действия устроителей этой выставки как преступление, предусмотренное пунктом «б» части 2 статьи 282 УК РФ («Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства по признаку религиозной принадлежности и с использованием служебного положения»).

Данный процесс парадоксален уже потому, что из 134 свидетелей со стороны прокуратуры назвать свидетелями, строго говоря, можно только троих. Именно такое число сторонников обвинения посетило скандальную экспозицию. Остальные же давали на предварительном следствии и на суде показания со слов других, причем нередко – по принесенной с собой «шпаргалке» и дословно совпадающие.

Состав этих свидетелей тоже примечателен. Условно их можно разделить на две группы. Первая – это представители радикальных организаций: «Народная защита», «Народный собор», «Объединенная православная молодежь Москвы». В их числе, например, Олег Кассин и Георгиий Боровиков, назвавшие себя на суде русскими националистами. Боровиков является лидером московского подразделения национально-патриотического фронта «Память», а Кассин известен, в частности, тем, что состоял в партии «Русское национальное единство», одним из атрибутов которой является свастика.

Впрочем, такие характеризующие свидетелей факты не помешали судье положить их показания в основу приговора.

Эти самые активные свидетели, вместе с представителями «Народной защиты» Михаилом Налимовым и Владимиром Сергеевым, также являются инициаторами уголовного дела.

Ко второй группе свидетелей относятся православные верующие, которые на «подсудной» выставке не были и ее целями не интересовались.

Согласно исследованным в суде материалам дела, события развивались следующим образом.

Жена Владимира Сергеева Анна Сергеева, как и он сам – сопредседатель «Народной защиты», 10 марта 2007 года посетила выставку, чтобы собрать материал для возбуждения уголовного дела. Несмотря на то, что фотосъемка была запрещена, она тайком сделала снимки экспонатов. Выяснить при этом объявленную организаторами цель выставки, равно как и те смыслы, которые сами художники вкладывали в свои работы, Анна Сергеева не сочла нужным.

Затем православные активисты подключили к делу тогдашних депутатов Госдумы Александра Чуева и Николая Курьяновича, которые направили официальные запросы в Генпрокуратуру РФ. Та спустила их в Московскую прокуратуру, а она – в Таганскую. И здесь все материалы попали в руки к следователю Евгению Коробкову.

Самое примечательное состоит в том, что 27 апреля 2007 года он постановил: основания для возбуждения против Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева уголовного дела отсутствуют. И только «навалившись депутатами на прокуратуру», как выразилась адвокат осужденных Анна Ставицкая, «Народной защите» и «Народному собору» все-таки удалось инициировать уголовное дело.

Когда к концу 2007 года оказалось, что в нем недостаточно свидетельских показаний, праворадикалы начали «разъяснительную работу» среди прихожан храма Святителя Николая в Пыжах, расположенного на улице Большая Ордынка в Москве.

Организация выпустила и распространила информационный листок «Вестник народной защиты» номер 12/2007, в котором утверждала, будто своей выставкой Юрий Самодуров и Андрей Ерофеев покусились на «истинно русское творчество» и «христианские святыни».

«Народный собор» опубликовал на своем сайте призыв к верующим идти к следователю Коробкову вне зависимости от того, посещали они выставку или нет. Там же имелся шаблон заявления следователю. Фотографии экспонатов, по утверждению верующих, оскорбляющие их религиозные чувства, активно распространялись самими православными активистами в печатных копиях среди прихожан. А также – демонстрировались им Евгением Коробковым лично в его служебном кабинете во время допросов.

Именно так в деле появились многие свидетели обвинения, которые показали, что выставка разжигает ненависть к христианству. Правда, ни одно лицо, которое после просмотра экспозиции стало бы ненавидеть православную веру, так и не было названо. Сами свидетели, как они признавались, испытали чувство вражды только к подсудимым. И это – еще один парадокс «выставочного» дела. Получилось, что Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева наказали за то, что они разожгли ненависть... к самим себе!

Кроме показаний свидетелей обвинения, Светлана Александрова в своем вердикте процитировала заключения трех экспертов, привлеченных к участию в деле прокуратурой. По их версии, поддержанной судом, верующие граждане «подверглись при просмотре экспонатов сильнейшему психотравмирующему воздействию чрезмерной силы, несущему прямую угрозу целостности личности и разрушения сложившейся у них картины мира, что явилось психотравмирующим событием и сильнейшим стрессовым фактором для них, причинило им непереносимые нравственные страдания и стресс, а также чувства униженности их человеческого достоинства».

Со своей стороны защита считает этих экспертов некомпетентными в области современного искусства и ангажированными. Например, эксперт Наталья Энеева оценивала и экспозицию «Осторожно, религия!», по факту проведения которой в Сахаровском центре Юрий Самодуров был осужден ранее. Кроме того, Энеева признавалась, что не посещала выставки современного искусства уже лет двадцать и, вообще, ей оно не нравится.

Но судья Александрова пришла к выводу, что «не содержат научной основы», напротив, оценки специалистов, приглашенных к участию в процессе адвокатами и не усмотревших в экспонатах ничего противозаконного.

Это заключения директора Центра восточно-христианской культуры, члена-корреспондента Российской академии художеств, кандидата искусствоведения Алексея Лидова, который назвал экспозицию «лабораторным исследованием в рамках новейшего искусства»; начальника отдела экспериментальных программ Федерального центра современного искусства Министерства культуры РФ Виталия Пацюкова, отметившего, что каждая из представленных работ является произведением искусства, и их нужно рассматривать именно в таком контексте; президента Независимой психиатрической ассоциации России Юрия Савенко и других.

Светлана Александрова назвала их заключения «частные мнениями» – на том основании, что ранее этим людям не приходилось делать экспертизы именно для суда.

Обращает на себя внимание и тот факт, «криминальными» даже эксперты прокуратуры признали только девять работ, но в приговор попало заметно большее их число. Например, «Ясса» – фотография авторства Викентия Нилина, которая, хотя и показывалась на выставке, в материалах следствия не фигурировала вовсе. Принесена в суд она была самим Викентием Нилиным, участвовавшим в процессе в качестве свидетеля защиты. Тогда же эту работу приобщили к делу по ходатайству адвокатов.

Сами же показания свидетелей защиты – в отличие от верующих, хорошо знакомых со всеми работами, – в приговоре были процитированы весьма фрагментарно.

Известный адвокат Юрий Шмидт не согласен с приговором. Он считает, что в действиях Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева «нет никакого состава преступления». Как пояснил юрист, потому что «эти люди имеют право на свободу совести и на передачу информации – той, которую они считают нужным передать. И потому, что они приняли все предусмотренные законом меры, чтобы эта информация была недоступна тем людям, которым она неприятна. Я имею в виду ширмы, огораживающие экспонаты, прорези, сделанные на определенной высоте, предупредительные надписи. <...> Это музей, который существует, в частности, для того, чтобы выставлять в нем произведения искусства. Искусство никогда не бывает однозначным».

А что же Русская православная церковь? Здесь тоже ситуация примечательная. На процессе выступали священнослужители как с той, так и с другой стороны. Скажем, дьякон упомянутого ранее храма Святителя Николая Михаил Люкшин назвал выставку «кощунством». В свою очередь православный священник Яков Кротов, напротив, выступил в защиту экспозиции и ее устроителей.

Так, работу Вячеслава Сысоева «Свет против тьмы», запечатлевшую сожжение храма и священнослужителей комсомольцами и работниками НКВД, Яков Кротов выразил желание лично демонстрировать детям в воскресной школе. По его мнению, она носит ярко выраженную процерковную направленность и с правильными акцентами отражает исторический период, когда в СССР были жестокие гонения на церковь.

«Общество должно оскорбляться не карикатурой на зло, оно должно оскорбляться злом», – заметил он.

Итак, частные оценки разделились, в то время как официальные представители РПЦ сохраняли молчание. И можно сказать, что на протяжении почти всего судебного процесса сохранялся некий паритет.

Такая ситуация ни гособвинение, ни праворадикалов явно не устраивала. Поэтому 2 июня, когда уже полным ходом шли выступления свидетелей защиты, прокуратура ходатайствовала о допросе дополнительного свидетеля. Им оказался иеромонах Никодим Сретенского монастыря в Москве – член Патриаршего совета по культуре. Данный священнослужитель выступил с письменным поручением от настоятеля этого храма, архимандрита Тихона, который его попросил донести до суда мнение Патриаршего совета. Оно, по словам свидетеля, заключалось том, что выставка «Запретное искусство-2006» является богохульной, кощунственной, направленной в юридическом плане на оскорбление и унижение чувств православных людей.

«Эта позиция полностью совпадает с позицией "Народного собора", притом, что именно "Народный собор" обратился в Патриарший совет с просьбой высказаться. Осуждая нашу выставку, иеромонах Никодим заявил, что эта позиция представляет собой официальную позицию Русской православной церкви», – откликнулся на данное событие Андрей Ерофеев.

Наконец, уже когда ожидалось вынесение приговора, руководитель пресс-службы Московской патриархии отец Владимир Вигилянский назвал три года лишения свободы, затребованные гособвинением для Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева, «слишком суровым наказанием». Однако при этом он подчеркнул, что высказывается как частное лицо, а не официальное.

В интервью радиостанции «Эхо Москвы» Владимир Вигилянский отметил: «Я согласен с некоторыми участниками процесса, которые говорили о том, что Церковь отделена от государства, это записано в нашей Конституции. Поэтому я не выступаю от имени Церкви в данном случае и не пытаюсь каким-то образом повлиять на судебные власти».

Тем не менее обвинительный приговор вынесен. Впереди – кассации. Впрочем, чем бы ни завершилось это дело, уже сейчас можно говорить о его последствиях для нашей страны.

В частности, Юрий Самодуров считает, что судья Светлана Александрова оказалась под громадным давлением той политики, которую вело российское государство в течение последних десяти лет. В рамках этой политики «государство использует церковь для своей легитимации, а церковь использует государство для повышения своего статуса». К истинной вере, убежден Юрий Самодуров, все это не имеет никакого отношения.

Очевидно, что мишенью инициаторов процесса была не только выставка, их цели шире. Это не скрывали и сами праворадикальные лидеры. Так, они утверждали, что в Музее и Общественном центре имени Андрея Сахарова сосредоточены антирусские, антигосударственные силы, потому что они выступают на стороне чеченских сепаратистов, против российской армии, они критикуют президента, и поэтому данное учреждение надо закрыть. Деятели «Народной защиты» и «Народного собора» открытым текстом говорили на процессе о том, что необходимо повсеместно ввести орган государственной цензуры, который, помимо прочего, принимал бы решения и о проведении или запрете художественных выставок.

По мнению Юрия Шмидта, уголовное дело против устроителей выставки «Запретное искусство-2006» «в очередной раз свидетельствует об усилении клерикальных настроений в правящей элите. Клерикальные настроения поощряются потому, что власть заинтересована в поддержке Церкви, и поэтому какие-то несчастные "пешки", которые говорят о правах человека, абсолютно никого не интересуют и не волнуют».

«Неволя» №21/2010

Речь на церемонии вручения премии "100 авторитетных людей России"

Мне кажется, что главная задача современной культуры – это работа с реальностью, с сегодняшним миром, который нас окружает. Ради избавления страха перед действительностью.

Работать с реальностью, а не со старыми культурными кодами ее - одна из самых трудновыполнимых задач для искусства и культуры. Тут важны отлаженные отношения со временем. Вещь, с которой работать труднее всего. Время ставит на нас свои метки - когда мы имели успех и имя на слуху; когда были молоды и полны сил. Храбрость в передвижении во времени – трудная задача для художника.

Три времени изначально даются культуре для самоопределения: прошлое, настоящее и будущее. Будущее сполна отработано предыдущими поколениями и закрепилось в культуре под имением антиутопия. Даже беглый взгляд на книги и фильмы говорит о том, что будущее в нашем восприятии катастрофично. Надежда изначально существует в нашем сознании под большим знаком вопроса, и самый приемлемый вариант для обычного человека – «пускай все будет как у всех, но только не хуже». Вот на это «только не хуже» и следует надеяться. К сожалению, это опыт наших родителей.

Прошлое – ярко выраженный тренд сегодняшнего времени, его охотно и радостно эксплуатируют все, от властей до телевидения. Миф бывшей великой Страны с благодарностью воспринимается большинством населения как миф о времени, когда они были молоды и веселы...

Русская культура прошлых времен велика, но классика не решает проблем сегодняшнего человека. Нельзя защищаться Чеховым, Толстым и Достоевским, как не нужно долго жить в родительском доме. Нужно строить свой дом.

Прошедшее время - это абсолютно безопасная территория, и поэтому оно стало точкой базирования сегодняшней государственной идеологии, она находится именно здесь, в прошедшем времени, в элементах его реставрации.

Скажу опасную вещь – необходимо оставить историю покойникам, необходимо заняться сегодняшним днем.

Надо заниматься настоящим, тем, что здесь и сейчас. Но не все так просто. Вокруг нас существует несколько версий реальности – официальная, которую транслирует власть; реальность из телевизора (к действительности имеющая обратное отношение). Количество версий реальности ставит человека в тупик…

Меня радует (из того, что я знаю) молодое кино России, обнадеживает новая драма, молодая литература, активное участие в общественной жизни пользователей Интернета.

Пора понять, что институции, которые должны заниматься реальностью, – власти, пресса и телевидение – этим заниматься не хотят и не будут, потому что это слишком опасно для существования их самих.

Итак, современное искусство, говорящее о реальном человеке здесь и сейчас, в этом времени.

Необходимо работать с реальностью. Можно вступать в партии, а можно и не вступать; можно уходить в публицистику, а можно и не уходить. Но самое главное и решающее в этом вопросе - участвовать своим делом, профессией: книгой, спектаклем, фильмом.

Меня огорчает конформизм деятелей искусства, особенно московских, особенно театральных людей.

Реальность, действительность как она есть, вызывает страх как процесс, результат которого неизвестен.

Сегодня культура – один из сильных способов борьбы со страхом, как индивидуальным, так и социальным. Важно показывать, что с реальностью можно работать - как в искусстве, так и в жизни.

Не могу не сказать, что меня тревожит:

Вмешательство различных посторонних структур в вопросы искусства и культуры.

Запрещение художественных выставок, случай с рэпером Нойзом в Волгограде и прочее.

Общество должно резко пресечь эти административные радения, сказав их организаторам – знайте свое место!

Мне кажется, что запрет вывоза ряда работ Авдея Тер-Оганьяна и комментарии этого запрета представителями Министерства культуры – это акция чрезвычайно неловкая и непродуманная. Верховная власть не пошла бы на такую примитивную, топорную акцию. Она бы сделала это более изящно, скрыто и лицемерно. Но поскольку этот акт совершил какой-то чиновник средней руки, то он в силу своей недостаточной образованности и недостаточной изощренности все сделал попросту и слишком откровенно.

По существу, именно так наша нынешняя культурная администрация относится к современному искусству. Она судит о нем, исходя из бытовых соображений: когда перформанс воспринимается как хулиганство, когда произведения с определенным текстом воспринимаются как написанная декларация, как некая интенция, заявка.

Именно такое буквальное прочтение работ Тер-Оганьяна имело место в данном случае. На картинах этой серии написано: "это произведение разжигает межнациональную рознь", "это произведение призывает к свержению конституционного строя", "это произведение призывает к унижению лиц русской и еврейской национальностей" и так далее. То есть в работах перечислены те обвинения, облеченные в статьи Уголовного кодекса, которые власть обращает к искусству в последнее время (в частности, на том судебном процессе, который был недавно против меня и моей выставки «Запретное искусство-2006»).

Власть прочитывает художественные произведения буквально. Она не понимает, что Тер-Оганьян комментирует нелепость самого факта осуждения и обсуждения художественного произведения с позиций статей УК. Это набор абстрактных картинок и подписи. Подписи не соответствуют изображению, но тем не менее именно так наше государство пытается судить современное искусство. Это такая пародия на культурную политику, перешедшую в стадию паранойи. Именно об этом серия работ Тер-Оганьяна.

Конечно, это критика действий властей и в частности этого бытового отношения к искусству как к некой несанкционированной, хулиганской, непотребной, неполиткорректной, возмутительной и, как это еще сейчас говорят, экстремистской деятельности. С такого бытового горизонта не только художественный, но и любой другой человеческий порыв – политический, любовный, предпринимательский – тоже кажется «хулиганством», «разжиганием» и так далее. Если мы в основу отношения к жизни берем этот бытовой горизонт, то мы превращаемся в мышей. И вот эти люди берутся судить, каким должно быть наше искусство, наша культура.

Они берутся решать, что можно делать художнику, а что нельзя. Я только что слышал по «Эху Москвы» заявление Михаила Ефимовича Швыдкого о том, что в кинематографе следует отменить употребление мата. Что можно прекрасно изображать российскую действительность и без использования мата, как это делали русские литераторы XIX века. Во-первых, российские литераторы XIX века мат использовали, а во-вторых, не может Михаил Ефимович решать, что стоит, а чего не стоит делать русскому писателю или кинематографисту.

Вот эта амбиция чиновника, пусть даже и посвященного, руководить художником, - это что-то невероятное, это и есть главная паранойя. И, не встречая сопротивления, она, конечно, усиливается. Мы обсуждаем эти методы управления нашей культурой, но эти разговоры ничего не дают – паранойя все равно только увеличивается.

Именно поэтому ряд художников решились на бойкот. И это бойкот не выставки на Курилах, которую никто не увидит, а выставки в Лувре. Смысл этого бойкота не в том, что запретили три картинки и из-за этого раздули скандал, и не в том, чтобы поссорить Россию с Францией. Нет. Просто надо наконец представить широкой международной общественности ситуацию, которая становится недопустимой. Ситуацию, которую внутри страны своими силами мы исправить не можем. Видимо, какие-то другие инструменты давления должны вступить в эту игру, чтобы объяснить администраторам нашей культуры, что так на культурном поле не поступают.

Поэтому я считаю, что бойкот – очень своевременное и разумное решение. Хотя, конечно, очень жалко, что первая выставка русского современного искусства в стенах Лувра окрашивается таким скандалом. Жалко еще и потому, что только-только начинается выстраивание узнаваемого образа российского современного искусства.

Когда мы говорим «американское искусство», мы понимаем, о чем мы говорим. Когда мы говорим «французское искусство», мы тоже что-то видим. Но когда мы говорим «русское современное искусство», то никакого образа за этим не стоит. И вот это строительство единого адекватного и слитного образа начали иностранные кураторы. И выставка в Лувре была очень важна и в этом смысле. Там участвуют наши ведущие мастера. Но вместо выставки – бойкот. И он, конечно, оправдан.

То, что он был заявлен и что художники таким образом солидарно отреагировали на очередную попытку цензуры со стороны властей, – это очень похвально. Все- таки начала работать солидарность и в сфере российского изобразительного искусства так, как она работает в мире российского театра, кино и литературы, где власть позволяет себе значительно меньше цензурных нападок, чем в области изобразительного искусства, где эти нападки стали фактически регулярной практикой.

Интересно, что при этом нынешнее Министерство культуры характеризуется каким-то полным отсутствием деятельности. Чем они там занимаются, не очень понятно. Примечательно даже не столько то, что они не пустили работы Авдея Тер-Оганьяна в Париж, сколько то, что в год франко-российской дружбы, когда французы прислали нам целую плеяду своих выдающихся современных художников, российская сторона не нашла чем ответить – как будто у нас просто нет художников. Ни одной выставки туда не поехало, а могли бы показать великолепные. Есть десятки художников, которые заслуживают большого внимания, но Минкульт их не знает, он с ними не общается. Они игнорируют искусство. Для них художник не партнер, они с ним не работают.

Где же и с чем они работают? Вот я был в Новосибирске на открытии частного центра современного искусства. Министр Авдеев прислал поздравительную телеграмму, ее очень тепло встретили, очень хорошо. Но это поздравительная телеграмма частному центру. А где средства самого министерства для открытия таких центров в провинции? Где эти центры, где музеи? Ничего! Они абсолютно игнорируют сферу изобразительного искусства.

Во всем мире государство поддерживает художников, а у нас в лучшем случае игнорирует, в худшем – подтравливает. Где сейчас Авдей Тер-Оганьян? Он находится в бегах, в Праге. Олег Мавроматти тоже в бегах, в Софии. Дмитрий Врубель не в бегах, но уехал в Берлин, потому что ему уже здесь надоело бороться.

Здесь надо все время плыть против течения, а там – зеленая улица. Иван Чуйков – в Кельне, Вадим Захаров – в Кельне, Илья Кабаков – в Нью-Йорке, Виктор Пивоваров – в Праге. Сотни художников выехали и работают за границей. Они с удовольствием работали бы здесь, но они не могут смириться с российскими условиями культурного взаимодействия.